Тут у меня окончательно перегорели все предохранители, и мы снова поцеловались. Первый поцелуй может застать врасплох, может быть ошибкой. Но второй означает, что ты дала свое согласие.
— Дочурка, наш страх — это то, о чем мы должны писать.
— То, о чем мы должны писать, — повторила я и сама удивилась, что до сих пор не понимала этой важнейшей истины.
Как этот простак и грубиян умудрялся одновременно быть настолько мудрым и добрым? В нем было столько жизненной энергии, он так хотел сделать этот мир хоть немного лучше и вел себя так благородно — писал репортажи из района боевых действий, постоянно рискуя жизнью, хотя уже был Эрнестом Хемингуэем, Писателем с большой буквы.
— Знаешь, Муки, я думаю, что в этом и кроется ответ на вопрос, почему я поехал в Испанию. — Эрнест взял меня за подбородок и повернул к себе, чтобы посмотреть в глаза. — Я приехал, чтобы проверить, хватит ли у меня духу снова оказаться на войне.
Но было поздно, я уже влюбилась. Не в Клопа — я тогда и мысли не допускала, что смогу терпеть его бренчание на гитаре, не слишком музыкальное пение, пьянство и вечную потребность быть героем, — а в Хемингуэя как явление. Возможно, немалую роль тут сыграла его вера в мой талант, которая согревала мое сердце. Так или иначе, я окончательно поняла, что люблю Эрнеста, именно в тот день, когда прочитала его статью о Рэйвене.
Часть вторая Отель «Флорида». Мадрид, Испания
Еще не рассвело, а Эрнест с Джинни и еще несколькими товарищами уже собрались у него в номере. И когда они обсуждали план съемок в Фуэнтидуэнье, в отель попал первый снаряд. Я проснулась в кровати Хемингуэя. В воздухе пахло кордитом и гранитной крошкой. Где-то пронзительно визжали от страха женщины, мужские голоса звучали ниже, но страха в них было не меньше. Эрнест рывком поставил меня на ноги.
Мы выскочили из номера и увидели сцену, достойную пера Данте. Часть кирпичной кладки обрушилась и разбила застекленную крышу. В холле все было усыпано стеклянными осколками: перила лестницы, пол, кресла. Горячий воздух и пыль столбом. Крики постояльцев. Даже персонал запаниковал, когда снаружи послышались новые разрывы снарядов.
Журналисты столпились в атриуме. Большинство еще в пижамах, многие в компании женщин, которые уходят из отеля, немного поправив свое финансовое положение. Босой Джон Дос Пассос выглядывал из своего номера, а Джозефина Хербст выскочила из своего в прилипшей к телу ночной сорочке, как раз когда Эрнест стряхивал пыль с моих спутанных после сна волос.
— Как ты, Джози? — бодро спросил Хемингуэй.
Она открыла рот, но не смогла вымолвить ни звука, а потом нырнула обратно в комнату и закрыла дверь, как будто надеялась, что, открыв ее повторно, увидит совершенно другую картину.
— Чертов водосборник принял на себя снаряд! Это очень мило по отношению к тем из нас, кто соскучился по горячей воде, — сказал Делмер, разглядывая мою ночную сорочку, а мимо нас проходили к лестнице и спускались в холл одуревшие постояльцы.
Внезапно я услышала над ухом мужской голос:
— Voudriez-vous un pamplemousse, Mademoiselle?[10]
Забавный молодой человек в синем атласном халате протягивал мне грейпфрут с таким видом, словно не сомневался: я специально покинула номер на рассвете для того, чтобы разделить с ним угощение.
Антуан де Сент-Экзюпери, а это был именно он, вежливо поклонился мне, а потом повернулся к Джинни.
— Voudriez-vous un pamplemousse, Mademoiselle? — повторил он. — Это мой первый артобстрел, боевое крещение, — признался Антуан, словно это событие следует отмечать поеданием грейпфрута, все равно как Новый год — бокалом шампанского.
Оказалось, он купил в Валенсии целых два чемодана этих цитрусовых.
Еще один журналист держал в руке кофейник. Кофейник был пустой, но кто-то из персонала отеля налил в него кофе. Портье разогревал на электроплитке черствый хлеб. Горничные начали сметать с пола осколки стекла.
Снова появилась Джози и уселась в свое любимое плетеное кресло. На этот раз она была одета, но не причесана, чего обычно никогда себе не позволяла.
Эрнест налил полный бокал бренди и вложил его ей в руки. И, видимо решив, что этого вполне достаточно, чтобы успокоиться, завел с ней беседу. Он просил старинную приятельницу объяснить Дос Пассосу, что хватит уже ему вынюхивать, куда исчез Хосе Роблес.
