Все это действовало на нервы: проблемы с его пьесой, неопределенность наших отношений, но больше всего выматывали новости из Испании, где ситуация ухудшалась с каждым днем. У меня было такое ощущение, будто кто-то взбалтывает слова у меня в голове и все, что я пишу, превращается в фальшивку.
Эрнест собирался в Нью-Йорк, чтобы лично внести исправления в чертову пьесу, и умолял меня тоже приехать. А Мэти, напротив, всячески отговаривала: напоминала, что Хемингуэй женат и у него есть дети, говорила, что не может поверить в то, что я способна выступить в роли разлучницы.
— Марта, ты ведь даже не хочешь, чтобы Эрнест бросил жену, — настаивала она. — Ты будешь жалеть, если из-за тебя он уйдет от Полин.
— Он все равно от нее уйдет, Мэти, если не из-за меня, то из-за какой-нибудь другой женщины.
— Это не оправдание, дорогая!
Мама достала из потайного ящика в столе — из того самого, в котором когда-то прятала конспекты публичных выступлений на суфражистских митингах, — письмо. Я узнала свой собственный почерк.
— Я хочу, чтобы ты внимательно это прочитала, Марта.
— Но, Мэти, это же мое письмо! Я послала его из Парижа в мае прошлого года. Неужели ты думаешь, что я сама не помню, что пишу?
— Я хочу, чтобы ты внимательно его изучила.
Я взяла у Мэти письмо и прочитала, просто чтобы доставить ей удовольствие.
— И что тут сказано о ваших с Эрнестом отношениях?
— Здесь написано, что он любит меня и с этим ничего нельзя поделать. Но я и не хочу, чтобы он что-то с этим делал. Мне меньше всего нужно, чтобы Хемингуэй уходил из семьи. Я не собираюсь выходить за него замуж. Мне хватает того, что я журналистка, а женой я буду паршивой. Мэти, и ты сама это знаешь.
— Ты пишешь, что Эрнест любит тебя и что вы оба в это верите, — тихо сказала мама.
— Да, так оно и есть.
— Но тут ничего не сказано о твоей любви к нему.
Я еще раз перечитала письмо.
— Марта, ты уверена в том, что действительно любишь его? — спросила Мэти. — Потому что сейчас все иначе, чем с Бертраном. Не забывай, что у Эрнеста дети. Если он любит тебя безмерно, а ты любишь его так же сильно и его брак трещит по всем швам, тогда ладно. Но если есть хоть малейшие сомнения… В общем, сейчас в первую очередь надо подумать не о себе, а о детях.
Она не назвала меня, подобно отцу, конченой эгоисткой, но смысл был приблизительно тот же.
— В этот раз ты должна быть на сто процентов уверена в своих чувствах, — вынесла окончательный вердикт Мэти.
Нью-Йорк, Нью-Йорк
Я приехала в Нью-Йорк четырнадцатого января, и уже следующее утро встретило меня кричащими газетными заголовками: «Хемингуэй одержал победу, отправив противника в нокаут». Как выяснилось, какой-то придурок в ночном клубе «Аист» потрепал Эрнеста по щеке и спросил: «Крутой, да?» Хемингуэй, естественно, ему врезал, и теперь в газетах не могли не вспомнить о драке, которая произошла в кабинете Перкинса два года назад. Но для нас с Эрнестом, несмотря ни на что, Нью-Йорк был все равно как Париж, только больше. Мы повсюду ходили вместе, настроение мне портило лишь напутствие Мэти. Мы даже посетили показ «Испанской земли», и компанию нам составил Джек, сын Эрнеста от первой жены Хэдли. Он подсел к нам в такси.
— Привет, Бамби, — сказала я и тут же прикусила язык.
Ведь тысячу раз напоминала себе, что надо обращаться к нему по имени. Какому парню понравится, что незнакомая женщина знает его детское семейное прозвище?
— Я Марти. Очень рада с тобой познакомиться, Джек. У меня такое чувство, что я давно тебя знаю. Твой отец страшно тобой гордится и постоянно рассказывает о тебе нам, своим друзьям.
Бедняга глазел на меня, разинув рот, как будто я мираж. Хотя для парня, который только что приехал в Нью-Йорк из закрытой школы для мальчиков, куда не допускаются женщины и где разве что мельком можно увидеть пожилую супругу директора, такая реакция была вполне нормальной.
— Шац[14], — сказал Эрнест, — прибыл к нам из школы Сторм-Кинг, это недалеко от Уэст-Пойнта. Он там не только лучший чертов боксер, но еще и лучший чертов ученик. Первый в своем классе и второй во всей школе. Это целиком заслуга его матери. Хэдли просто отличная мать. Однако и я тоже кое-чему научил сына. Благодаря моему влиянию Шац может выпить ящик рома и послать подальше директора.
Пока Бамби пытался вновь обрести дар речи, Хемингуэй пританцовывал перед ним, как боксер на ринге, изображая прицельные удары, и рассказывал мне, что, кроме всего прочего, его старший сын — отличный рыбак.
Бамби тоже начал изображать боксера и наконец обрел голос:
— У нас в школе в нескольких прудах водится форель.
— Радужная? — поинтересовалась я.
— Нет, в основном ручьевая! Но и радужная тоже есть. А вы умеете ловить рыбу, мисс Геллхорн?
— Буду счастлива с вами порыбачить, мистер Хемингуэй!
Бамби зарделся и улыбнулся от уха до уха.
