— Разве не странно, что она согласилась прилететь? В то время, пока Томас приходит в себя?
— У нее маленькая малышка, и... — Я замолчал. Не хотелось говорить еще больше лжи, а худшее еще было впереди.
Камилла притихла.
— Он не выжил, да? Она хочет сказать нам это лично. — Когда я не ответил, Камилла стала сверлить меня взглядом, пока я на нее не посмотрел. — Скажи мне, Трэвис. Он мертв?
— Ты хочешь хранить еще больше секретов от Трентона? Что будет, если он узнает, что ты узнала о Томми до него? Опять?
— Просто скажи мне, — сказала она. — Я имею право знать.
— Больше, чем все остальные?
— Трэвис. Я много лет защищала ради него его тайну.
— И посмотри, где ты сейчас.
Камилла задумалась о моих словах и откинулась назад. Она закрыла глаза, болезненно сморщившись.
— Ты прав.
Я встал, оставляя Камиллу наедине с ее слезами, и пошел обратно в палату, удивленный, что смог почувствовать себя еще хуже, чем раньше. Стало на одного человека меньше, чью жизнь я должен был разрушить. Я замер в коридоре перед дверью Эбби, осознавая, что нам придется сказать это детям. Моим детям. Я должен буду смотреть им прямо в глаза и сказать, что их дядя умер.
Я прикрыл глаза, задаваясь вопросом, как в будущем буду объяснять им, почему они не должны врать. Как они смогут доверять мне после такого? Я толкнул дверь как раз в тот момент, когда Эбби закрывала крышку на молокоотсосе.
— Ну и как это было? — Спросил я.
Она замерла.
— Что случилось?
— Дети, — сказал я.
Она вздрогнула.
— Что с детьми?
Я вздохнул.
— Черт. Нет, прости. Они в порядке. — Я сел рядом с ней, забирая из ее рук отсос, и поцеловал ее в лоб. — Они в порядке. Просто я вдруг осознал, что нам надо будет рассказать им о Томасе.
Она посмотрела на меня, широко раскрыв глаза:
— Это разобьет им сердце.
— И потом... Позже...
Эбби закрыла глаза, и я обнял ее.
— Знаю. Мне жаль.
— Они никогда больше нам не поверят.
— Может, они поймут.
Ее глаза в десятый раз за утро наполнились слезами.
— Не в ближайшее время.
Медсестра постучала и зашла, и ее волосы подпрыгивали с каждым ее шагом.
— Доброе утро, — прошептала она.
— У меня не очень много набралось, — сказала Эбби, когда я передал все медсестре.
Та посмотрела на емкость и улыбнулась, сузив глаза.
— Тут достаточно. Это его осчастливит.
— Можем мы увидеть его? — Спросил Эбби.
— Да, — ответила медсестра, указывая на нее. — Как только вы немного отдохнете.
— Мы пытались, — сказал я.
— Без проблем. Напишу записку «не беспокоить».
— Только если, — начала Эбби.
— Только если что-нибудь не случится. Есть, мэм. — Медсестра закрыла за собой дверь, и я вновь расположился в кресле.
Эбби погасила лампочку возле нее, и источником света в палате остался лишь восход солнца, проглядывающий через жалюзи. Птицы снаружи чирикали, а я задумался, смогу ли когда-нибудь снова поспать.
— Я люблю тебя, — прошептала Эбби, лежа в постели.
Мне захотелось забраться к ней на кровать, но я побоялся задеть капельницу.
— Я люблю тебя больше, Голубка.
Она вздохнула и поерзала на кровати.
Я закрыл глаза, слушая ее дыхание, звук капельницы и надоедливое пение птиц снаружи. Каким-то образом я выпал из реальности, и мне снилось, как я первый раз лежал рядом с Эбби в своей студенческой квартире и думал, как же мне, черт возьми, ее удержать.
ГЛАВА 17
Шепли
Америка держала меня за руку, ведя в палату Эбби. Пахло дезинфицирующим средством и цветами, и именно поэтому я был рад, что последних двух наших мальчиков Америка рожала дома. Больницы заставляли меня нервничать, наверное, потому, что в основном они были связаны для меня с плохими воспоминаниями. Я был в больнице Мерси, когда навещал с родителями Диану, когда сломал руку, когда Трентон попал в аварию с Макензи и потом опять с Камиллой. Единственными хорошими воспоминаниями о больнице Мерси для меня было появление на свет Эзры и близнецов Трэвиса и Эбби.
— Привет, — сказала Эбби с улыбкой, обнимая Америку, когда та к ней наклонилась.
— Выглядишь отлично! — Сказала Америка, повторяя фразу, которую хочет услышать любая мама после родов.
Эбби просияла:
— Они скоро отвезут меня к нему.
— Хорошо, — сказала Америка, садясь рядом с ней. Она взяла в руку ладонь лучшей подруги. — Это хорошо.
В комнате чувствовалось напряжение. Мы четверо были близки с тех пор, как Эбби впервые приехала в нашу с Трэвисом квартиру, и они ничего от нас раньше не скрывали. По крайней мере, я так думал. Мы с Америкой несколько раз обсуждали, как так вышло, что ФБР будто забыли об участии Трэвиса в пожаре и перестали задавать вопросы. И еще был тот странный момент на утро после свадьбы Трэвиса и Эбби в Сент-Томасе, когда он настолько расстроился, что даже не мог говорить. Так вот что это было. Тогда все и случилось. Тогда Томас поставил ему ультиматум.
