Я очень долго лежал на нарах, не шевелясь, чтобы не привлечь к себе внимание. Когда тварь ушла, я не услышал, настолько тихо она это сделала. Решив, что металлическая дверь и толстая решетка являются лучшей защитой, чем зарешеченное окно, я по-тихому перетащил на пол постельные принадлежности, поближе к выходу из камеру. Там и унитазу рядом будет, и бак с водой – моим единственным запасам воды, поскольку опытным путем я выяснил, что воды в кране нет. Полкружки, которые я смог набрать до того, как тоненькая струйка воды полностью иссякла, в расчет можно было не брать. Электричества в розетках тоже не было. Выяснив, что в кране нет воды, я вставил в розетку электрическую бритву, быстро нажал и сразу выключил. Ничего. Еще раз включил и, задержавшись чуть дольше, снова выключил. Опять ничего. Включил и, не отключая, пошевелил вилку в розетке – глухо. Света нет.
А между тем, мое самочувствие продолжало ухудшаться. Головная боль била в висках набатом и отдавала болью в глазные яблоки, как при высочайшем давлении. Жажда не думала проходить, стала просто нестерпимой, и мне приходилось насильно себя заставлять пить понемногу. В баке воды оставалось меньше половины, плюс полный бачок унитаза. О том, что мне, возможно, придется из него пить, я старался не думать. Промучившись в бесплодных раздумьях, периодически прикладываясь к баку с водой, чтобы хоть как-то унять головную боль, я смог наконец-то заснуть тревожным сном.
Утро (или день, не знаю) третьего дня встретило меня настолько сильной головной болью, что даже думать было невыносимо. Рот и горло горели, как будто я всю неделю дышал исключительно раскаленным воздухом. Вода жажду практически не утоляла, она возвращалась почти сразу после выпитой кружки, как будто я и не пил вовсе. Думать о том, что же такое со мной происходит, я был уже не в состоянии. Сил хватало только на то, чтобы стараться вытерпеть эту боль и не поддаться искушению вылакать всю воду из бака в один присест. Но даже так за этот день я выпил половину оставшихся запасов. Никаких посторонних звуков я больше не слышал – ни стрельбы, ни того странного урчанья, ни человеческих голосов. Зато стали пропадать цвета. Вернее сказать, цвет предметов, конечно же, никуда не делся, но вот в моем зрении они постепенно становились блеклыми и теряли свои краски, превращаясь в оттенки серого. Если зрение ухудшалось, то слух, наоборот, становился заметно острее. Лежа на полу и прислушиваясь, я стал различать звуки, которых не слышал ранее. Не знаю, в какой части колонии был расположен мой барак, но в этот день я услышал пронзительный крик какой-то лесной птицы и последующее за ним оживление в камерах. В них кто-то завозился, зашаркал и громко засопел, а потом все снова стихло. Не знаю, может мне все это тогда почудилось, ведь к вечеру у меня случилась самая настоящая галлюцинация. Если бы можно было поседеть второй раз в жизни, наверно, в тот вечер так бы и произошло.
Еще меня начал беспокоить голод, странный голод, не похожий на то чувство, которое возникает, когда по каким-то причинам отказываешься от еды на несколько дней. Что такое голод, я знаю хорошо. Когда жена ударилась в религию, то стала соблюдать все посты. Мне из солидарности приходилось тоже переходить дома на постное меню. Выручал, конечно, обед на работе, но в Великий пост всю страстную неделю жена голодала, дома еду не делала, и мне на работе приходилось не сладко – всю неделю я испытывал чувство голода и некоторую слабость от недоедания.
Этот же голод был совсем другим. При мыслях о еде он не усиливался, как будто для его утоления нужно было что-то другое, а не обычная людская еда. Новое чувство было каким-то чужим, противоестественным, нечеловеческим. Я медленно и неудержимо менялся, превращаясь во что-то странное. Это пугало до чертиков, но сил и возможности все прекратить у меня не было, да я и не знал, как это сделать. В этот день я всерьез думал о том, чтобы покончить жизнь самоубийством, но решил, что без воды и еды в запертой камере это случится само собой уже через несколько дней, и если даже я каким-то волшебным образом в кого-то обращусь, то, опять же, из запертой камеры никуда деться не смогу.
