Сбоку какая-то девушка также сидит, положив кулачки на колени, а подбородок на кулачки. Смотрит…
— Сверху Енисей не такой, как вблизи, — она поворачивает голову в мою сторону. — Меня Алёной зовут.
— Андрей… — бурчу в ответ еле слышно. После «общения» с Яной Александровной ни с кем из женщин разговаривать неохота. Некоторое время, по крайней мере.
— Я часто здесь тебя вижу. Твоё любимое место? — у неё глаза осмысленные, как у нормальной.
— Ну… В общем, да, — а сам думаю, каким образом она может меня видеть часто? Бредит во сне, наверное. — Ты местная? В Академгородке живёшь?
— Нет, я из Питера.
— А сюда, в Красноярск, к родственникам в гости приехала?
Девушка улыбается, даже смеётся. Улыбка у неё красивая.
— Я и сейчас в Питере нахожусь.
— Сейчас ты находишься в Красноярске.
— Ну, да. И в Санкт-Петербурге тоже.
— То есть, как в Петербурге? Не понял… — и тут меня точно оса в ногу ужалила. На берегу Енисея оса, во сне! Я начинаю догадываться, но… Ё… Стоп!
— Так же как и ты, — она улыбается спокойно, снисходительно.
Всё происходит слишком неожиданно. Умные установки на то, как оттягивать время пробуждения, пробуксовывают на месте. Я чувствую, что просыпаюсь. Мозг пытается анализировать увиденное и услышанное, и это только мешает сосредоточиться на фиксации картинки. Гляжу с мольбой на Алёну, но…
Проснулся и лежал долго с открытыми глазами. Первый раз, за столько времени, встретил во втором мире живого человека и обосрался… Больше сегодня спать не буду.
— Тулип, чифир запарь!
В ночь с воскресенья на понедельник я несколько часов кряду тусовался взад-вперёд по камере, нервно перебирая чётки и прислушиваясь к любому шороху в коридоре. Наконец кормушка откинулась, и появившийся в ней вертухай зачитал фамилии тех, кого утром отвезут в суд:
— Брагин, Слипко… — и, наконец, — Школин!
Ну, вот теперь точно суд в понедельник состоится.
— Что, Андрюха, на суд выдёргивают? — Эдик Курский, как обычно, играл с кем-то в карты.
— Всё. Сегодня, кажется, осудят.
— Может, ещё и не осудят. Отложат или перенесут. На этой неделе суды, говорят, заморозили.
— Может быть, — пожал плечами и уселся за квадрат играть в шахматы. — Кто знает, что у них на уме?
В шахматы я играл регулярно. Партий по тридцать ежедневно. Обычно все выигрывал, разве что Кузнец умудрялся некоторые свести к ничьей. Но сегодня…
Встаю, не доиграв партию, из-за стола и начинаю приводить в порядок одежду.
Рано утром — я полностью готов и собран. Выбрит, пострижен, выглажен. Не отутюжен, конечно, но реально выглажен и смотрюсь совсем не по-тюремному. Затем завариваем несколько чифирбаков. Всё население хаты садится в огромный круг, в котором я — середина, и пьёт чифир. Разбудили и усадили даже тех, кто никогда и чай-то не пил. Все пятьдесят с лишним человек на полу и с деловым видом сидят обжигаются кипящей коричневой жижей. Так как я в серёдке, то умудряюсь пить не по очереди, а изо всех кружек сразу и к концу мероприятия чувствую, что глаза и сердце слились где-то в районе ключицы.
Наконец фреза открывается, и менты зачитывают три фамилии. Двое выходят сразу, а я на пороге останавливаюсь и оборачиваюсь к камере:
— Ну, ладно, пацаны, не поминайте лихом. Если кого ненароком зацепил или сделал что-то не так, извините, зла не держите, — и, рассмеявшись: — Может, с кем и свидимся, когда…
— Удачного суда, Андрюха! Счастливенько, Сибиряк!
В помещении привратки толпа народу. Олег уже здесь.
— Привет.
— Привет.
— Как у тебя? Следствие по другому делу продвигается?
— Да… Там ещё не один месяц копаться будут, так что, мне ещё сидеть долго.
Затем шмон, на предмет обнаружения чего-либо или кого-либо, наручники и в «автозак». Поехали…
А на дворе весна… И, наверное, девки молодые трясут юбками, и травка балдеет от солнышка, и воробьи, на лету сталкиваясь лбами, падают на крышу автозака. Правда, затем поднимаются и, напугавшись грозного вида мужественных милиционеров, разлетаются в разные стороны. А мужественные милиционеры сами не прочь скинуть свои пропахшие потом мундиры и, увидев девок, трясущих юбками, с разгону запендюрить чего-нибудь, кому-нибудь, куда-нибудь. И родятся потом на свет, в результате подобного совокупления, не какие-то там легкомысленные обыватели, а настоящие мужчины, с детства примеряющие отцовские боевые, милицейские сапоги. И вырастут они, и повезут проклятущих зеков на своих зарешёченных машинах, и наступит весна, и попадают на крышу попутавшие рамсы воробьи, и пройдутся молодые девки, трясущие юбками, и всё повторится снова. И будет на том стоять мир, и порадуемся мы этому постоянству!
Машина останавливается, нас по одному выводят наружу, и первая, кого я вижу — мама. Ах, мама, мама — ты мой адвокат… — песня барда Розенбаума. Мама молчит. Я перевожу взгляд на следующего человека и… Ну, конечно. Кого ещё я мог здесь увидеть? Разумеется, Сашку Елагина. Он улыбается и поднимает вверх большой палец правой руки. Ах, Саня, Саня — ты мой адвокат… — эту песню бард Розенбаум не пел.