Николаю Сергеевичу все больше нравилась в характере дочери неторопливость, рассудочность. Раньше казалось капризом: «хочу, не хочу». Нравилось и то ему, что она не спешит с замужеством и что не держится за Ленинград. А Валерий и его настораживал. Что-то в нем было чересчур практичное. Места добивался…
Ну а в дочери?.. Что же в дочери? — спрашивал он себя. Ответ не давался. Наверное, был слишком прост и банален ответ. Любовь к жизни, вот что в дочери. Такой получался ответ. Григорьевское что-то в ней. От дяди Степана. Ну и, конечно, костромичевское. О костромичевском, какое оно, сказать не мог. Не знал. Значит, что-то их с Ольгой. Они ведь тоже жизнь любят, а не место в ней.
Николай Сергеевич вроде бы не очень интересовался тем, что происходило с детьми. Но это потому, что происходило правильное. Дети думали и решали все сами. И, пожалуй, так, как и он решал бы. Теперь им, взрослым, ничего не навяжешь. Не заставишь жить так, как хотелось бы родителям. Мир живой, и все в нем изменяется. Прежнее надо только крепко знать детям.
Дочь ему первому, раньше, чем матери, сказала, когда подошло время сказать или, вернее, посоветоваться:
— Папа, я получила приглашение на работу. От Игнатьева, в их областную больницу. Я сама об этом просила его. А сейчас получила ответ. Буду работать на вызовах. В «скорой помощи»…
— Но ведь не в этом дело у тебя, дочка?
Нина промолчала. Слабо кивнула, что да, не в этом. И он сказал:
— Ты благоразумно поступишь, дочь. И поговори с мамой.
— Я тебе сначала хотела сказать. Мама будет волноваться, переживать, — беспокоилась Нина. — Что ты скажешь?
— Ты благоразумно поступишь, — повторил отец, опасаясь советовать. — И с мамой поговори.
А где-то на самом донышке отцовского чувства прозвучало грустное: «Вот так все и заканчивается. Она от нас или мы от нее отдаляемся. Уходим на расстояния, подальше друг от друга. Вернее, уходят они, дети. А мы останавливаемся понемногу, замедляем свой ход. Отстаем, чтобы уж не мешать их бегу, какому-то своему началу… Наверное, так это и надо. И не только надо, но и необходимо. И не сейчас началось это отставание. Подходило оно как взрослость детей. Но мы этого все равно не желаем замечать. Боимся. А надо замечать. Истинно тут одно — стараться понимать их, отдаляющихся от нас…»
Заканчивал институт и Витя. Последние недели он реже заходил, занятый дипломом и экзаменами. Беспокойства он особого не вызывал. И волнений за него таких не было, как за Нину. Закончит он институт, получит диплом и устроится на работу. Возможно, найдется ему место в НИИ или в КБ их объединения.
Но вот Витя пришел с дипломом и вроде бы всех удивил и растрогал. Первой показал его Ольге Владимировне, открывшей ему дверь.
— Тетя Оля, можно и меня поздравить, — сказал с ходу, вынув из кармана синие ледериновые корочки.
Ольга Владимировна вначале было не поняла, взяла в руки эти корочки. Раскрыла, воскликнула:
— Витя… все сдал, закончил, — обняла его. — Поздравляю, молодец-то ты какой.
Когда Нина пришла домой с дипломом, мать, скорее, пожалуй, облегченно вздохнула. Что вот и кончились волнения дочери. А где-то в потайном уголке души было эгоистическое: но лучше бы и не кончалась эта ученическая пора, длилась бы. Диплом — это расставание. А тут диплому Вити была открытая и откровенная радость. Об устройстве его на работу немного похлопотал Афанасий Петрович. Сделал это втайне и от самого Вити, и от Николая Сергеевича. Да и хлопотать-то нечего было. Витю знали в объединении — и в КБ, и в НИИ. С ним побеседовали и зачислили сразу на должность младшего научного сотрудника.
На семейное торжество по случаю окончания Ниной и Витей своих институтов Ольга Владимировна пригласила и Нину Степановну, и Лидию Александровну. Витя сказал, что мать не придет. Стесняется чего-то, а бабушка — с радостью. Обязательно будет.
— А маму лучше уж и не уговаривать, — высказал он как бы просьбу самой матери.
Были Валерий, друзья и Нины и Вити, теперь уже врачи и инженеры. И, конечно, Афанасий Петрович.
Лидия Александровна весь вечер глядела на внука.
— Вот оба они с Володей и вышли в люди, — сказала она Ольге Владимировне с тайной признательностью. — А ведь всякое могло случиться… Да что тут говорить-то. — Она все еще стыдилась чего-то и сдерживала свои чувства.
Но в этих всплесках радости и в осознании всего пережитого вырывалось наружу душевное облегчение и самой Лидии Александровны и дочери ее, Нины Степановны. Теперь они спокойны. Обе прошли нелегкий и несвободный от угрызений совести путь. И сразу, в войну, этот путь был страдальческим, и после мучительным. В Вите они и видели искупление своего «греха». Потому и были вправе порадоваться открыто…
«Да, это они обе сознают, — сказал себе Николай Сергеевич. — А Нина Степановна все еще и казнится. И Витя догадывается об этом, но до конца все равно не поймет их, ни мать, ни бабушку. Да и нельзя понять такую их трагедию. Ее можно только преодолеть, чтобы уж потом она не узнавалась в тебе другими».
