Нина, удивленная, поняла непреложную истину, что такие люди не переводились на ее земле, на Руси. И не переведутся. Они были и будут светочем, маяком Человечности. Только время теперь другое. И народу они служат по-другому. Но сами остаются теми же — страдальцами в глазах других, непонимающих их. Одержимыми.
Но что же это за люди, что за светочи? И почему страдальцы?
Все еще находясь во власти этого впечатления, она спрашивала себя, есть ли у нее силы, энергия и воля так же вот, как этот Гнат-Гнат, поступить? И сомневалась в себе. В душе мучилась за больных, оставленных в лесных деревеньках. Думалось, что они там ждут ее, доктора из Ленинграда.
Обо всех своих сомнениях ей хотелось рассказать Игнатьеву. Другие ее могут не понять, а он бы понял. Почему-то была вера, что встретит его. Даже знала, что встретит. Должен он появиться на ее пути.
И он появился.
Это вышло как бы и случайно, и неизбежно.
Студентку Костромичеву разыскивали по институту. Срочно вызывал профессор хирургии. Нина подумала было об операции. Хочет, чтобы она присутствовала или ассистировала. Но было и другое, какое-то необъяснимое предчувствие. И она заторопилась на кафедру.
Профессор вышел, пригласил ее в кабинет. Сказал с подчеркнутой вежливостью, глянув на вставшего навстречу ей Игнатьева:
— Вас коллега пожелал видеть.
Оказалось, что Игнатьев тоже учился у ее профессора. Этого он тогда не сказал. Наверное, забыл, счел неважным. Или не успел, торопился.
Здесь, на кафедре, Игнатьев озабоченным и нерешительным не казался. Выглядел веселым, беспечным даже. В сером костюме, в белой рубашке с галстуком. Элегантный и молодой. С Ниной разговаривал как с равной, с коллегой. «Вот диссертацию привез», — сказал он, обращаясь к Нине по имени и отчеству.
Вышло как-то так, что она позвала его к себе в гости. И он, не раздумывая, согласился.
Игнатьев пришел в воскресенье. Нина пригласила Витю, Валерия и еще трех подруг. Она почему-то считала, что на этой встрече с Игнатьевым должен непременно быть Валерий, ее жених, как говорили девчонки. Ну и Витя. А подруги для компании. И им будет интересно познакомиться с таким «чудодеем», с Гнат-Гнатом, одержимым «народником», человеком редким «по нынешним временам». Витю ей хотелось расспросить после об Игнатьеве. Поговорить о нем тайно от Валерия. Она подозревала, что Игнатьев Валерию не понравится. Боялась, что Валерий будет даже ревновать ее к нему. И тут всякий разговор с Валерием об Игнатьеве неуместен.
Все вышло просто. Был Витя, потом пришел Валерий и следом девчонки. Позже всех Игнатьев.
О медицине не сразу разговорились. Девчонки с интересом смотрели на хваленого хирурга. То, что он в гостях у Нины, было вполне естественно. Ну, конечно, Игнатьева попросили все же рассказать о своей работе. Как он, с чего сам начинал. Им то же самое предстоит. О случаях разных, о неожиданностях. Неожиданности — это, пожалуй, главное. Надо их предвидеть, чтобы меньше возникало «случаев» у молодого специалиста.
Игнатьев сказал немного и о себе. Это уже для всех. Для Николая Сергеевича и Ольги Владимировны. Должны же они знать, кто у них в гостях. Он считал себя ленинградцем. Мать эвакуировалась в блокаду с ним совсем маленьким. Отец не вернулся с фронта. Они с матерью так и остались в Вологде. Но учиться он все же поехал в Ленинград. Сам города не помнил, рассказывала мать. Видно, скучала. И он тоже немного скучал по городу матери. Закончил кандидатскую. Вот привез. Будет защищаться на кафедре у своего профессора. В большой город не тянет, работа врача везде интересная. А все остальное от тебя — и независимо, где ты живешь. На вопрос девчонок сказал, что дочка трех лет, женат.
Игнатьев оставил хорошее впечатление. Приятный человек и понятный. Даже Витя не удивился рассказам о нем Нины. Поверил и в его «чудодейство», и в «одержимость». Может, потому поверил, что сам Игнатьев «о своих» случаях говорил уж очень обыкновенно.
Нина смотрела на руки Игнатьева, как он держал стакан с чаем. Обыкновенно держал. Тогда она глядела на руки других. Сначала не замечала разницы, а потом увидела. Легкость была какая-то в руках Игнатьева. Будто чашка делалась частью его руки. У Валерия этого не было. И у девчонок ни у кого не было. Они все «держали» в руках. А то, что держишь, может выпасть. А Игнатьев мог только что-то «положить» сам из своих рук… «Знает ли это сам Игнатьев? — подумала Нина. — Наверное, знает. Но как мне самой понять свои руки?..»
Витя сказал ей, когда они проводили сначала Игнатьева, потом девчонок, а после Валерия:
— Валерка твой чего-то скис, — посмотрел на Нину. — А по-моему, этот хирург — хороший парень.
Нина пожала плечами. Взяла Витю под руку, ежась от вечерней прохлады. И так шла до дому молча.
Нина после своей преддипломной практики призналась в домашнем разговоре: «Вот когда я полюбила профессию врача. Вернее, поняла ее. Да это даже и не профессия. Это, скорее, высокий долг одного человека перед другим, перед многими. Только у врача этот долг еще и профессиональный. Врач — это выше профессии…»
