Они поженились сразу после окончания третьего курса. В студенческом общежитии справили, как острили ребята, холостяцкую свадьбу. Она скорее походила на пирушку по случаю окончания курса. Веселилась молодежь без родителей и родственников жениха и невесты. Им обоим с Ольгой эта свадьба так и запомнилась как пирушка. Хотя и кричали «горько», и поздравляли, и желали им многого. Но для свадьбы не хватало солидности и серьезности. Ольге, да и ему, помнились деревенские свадьбы, по строгим правилам. С песнями, причитаниями, печалью и грустью невесты, что кончается вольная, девичья жизнь. А тут все вроде бы как шутя.
Девчонки развлекались: «Тихая Олечка-сибирячка умудрилась захватить чуть ли не единственного на всем курсе парня, которого к тому же страсть как боялась…»
Тут была и скрытая горечь, и какая-то невольная зависть к Олечке, самой молодой на их курсе…
При общежитии нашлась небольшая комнатка, и комендантша, вопреки всем правилам, выделила ее молодоженам.
На каникулы они уехали на родину Ольги, в деревню Новосибирской области. Там вторично справили свадьбу. Со сватами, дружками, подружками невесты, с обильной едой и выпивкой, с разгульным весельем на целых три дня у большой невестиной родни.
На свободе, в таежной сибирской дали, Николай Костромичев впервые, пожалуй, за все послевоенные годы почувствовал, что ушел далеко от войны.
В городе было не так. В городе о войне все еще говорили. Видели ее, прошлую. В институте даже девчонок учили еще военному делу.
Здесь, в Сибири, о войне вспоминалось глухо, как вспоминается о беде, когда она уже миновала. Виден был всюду мирный труд на мирной земле. Зрели хлеба, косили луга. И это напоминало Костромичеву свое село, жизнь там до войны.
Он тоже взял косу и попробовал косить. Сначала тайком, за домом на лужку: получится ли?.. Все вроде бы выходило как надо. За обычной крестьянской работой он забылся, убеждаясь, что не такой уж и калека. И косить может, и дрова колоть.
— Ничего у тебя, Олюха, мужик, — говорили вдовые молодые бабы-солдатки. — Держи его крепче, нынче и совсем калеченного днем с огнем не сыщешь. Все расхватаны, прибраны.
Старший брат Ольги погиб на фронте, и Николая приняли в семье как сына.
В институт он вернулся с сознанием веры в себя и повеселел, оживился. И опять девчонки шутили: «Что ты, Оленька, с нашим парнем сделала в своей-то Сибири? Словно подменили его там, красавцем стал и хорошо улыбается!»
— А он и был такой, — отговаривалась Ольга, — только вы этого не увидели.
Костромичева взяли на военную кафедру лаборантом. И им с Ольгой хватало на скромную студенческую жизнь его военной, по инвалидности, пенсии, заработка и стипендий.
На следующее лето они уехали снова в Сибирь.
А вернулся в институт он один. Ждали ребенка. Вскоре Николая Костромичева поздравили с рождением дочери. А он как-то не мог поверить, что уже отец, семейный, что все в его жизни обосновалось, и прочно.
В письме Ольга сообщила, что домашние советуют назвать дочурку Ниной. Спрашивала, как он, за ним решающее слово. Он удивился. Ведь знает же она, что его первую жену звали Ниной. Но отговаривать не стал. Будто и не заметил такого совпадения. Этим и себя хотел уверить, что забыто прошлое и безразличен к нему. Написал, что согласен, если ей нравится такое имя. Но втайне, не признаваясь себе, испытывал что-то приятное, когда произносил имя дочери…
После окончания института Костромичева оставили в Ленинграде. Направили на механический завод инженером-технологом.
Он поехал в Сибирь уже с трепетным желанием увидеть жену и дочь. Вернулись вместе с Ольгой — ей нужно было доучиваться. А через год бабушка, мать Ольги, приехала к ним с внучкой, их Ниной.
— Вот теперь у тебя настоящая, твоя Нина, — сказала Ольга, перебарывая, как ему показалось, неловкость.
Костромичев подумал было, что Ольга о Нине сказала шутя. Но тут же за этими, может, и действительно шутливыми словами открылась ему причина, почему Ольга бывала порой грустна и беспокойна. Наверное, что-то замечала в его настроении. Иногда на него находила угрюмость, возникала необъяснимая неудовлетворенность… Может, действительно, все это остатки пережитого. Но Ольгу тут ничего не должно задевать. Оно таилось какой-то скрытой тяжестью внутри, в неперестроенном еще его душевном мире. Но вот Ольга заметила, оказывается, и это.
Он был тронут простодушными словами Ольги, что теперь рядом с ним будет его настоящая Нина. И в то же время пристыжен, улавливая в тоне голоса Ольги нотки обиды и вроде бы ревность.
— Одна у меня Нина, Оля. Твоя, наша Нина. Другой никакой нет, — ответил он ей тут же.
От бабушки, матери Ольги, Анны Феоктистовны, после он узнал, что это она настояла назвать внучку Ниной в честь своей матери.
И все же любовь у него к Ольге была не такой, какой была тогда к Нине. Может быть, и не было вначале большой любви… С Ниной, в те короткие дни их жизни, он ничего вокруг не замечал. Только находила мгновениями странная и томящая тревога — боязнь чего-то не суметь сделать для нее. С Ольгой у него такого не было даже и в первые дни после свадьбы.
