Каждый раз, когда приближалось лето и неизбежно возникали разговоры об отпуске — куда ехать, Николай Сергеевич задумывался об Озерковке. Его туда неодолимо начинало тянуть. И в то же время он знал, что там опять надо всеми его мыслями возьмет верх тягостное чувство осознания гибели близких ему людей.
Вдали от Озерковки ему мнилось, что жизнь там идет по-прежнему. И если не Степан Васильевич, то кто-то другой, почти такой же, как он, внешне похожий на него, ездит со своими косилкой и конными граблями по озерковским лугам и полям. Мерещилось, как по вечерам на мыске у озера, в их доме, постукивает топорик. Под самой крышей в летних комнатах кто-то пилит, строгает. И к древним запахам земли примешивается запах свежей древесины. Это и была полная жизнь дома, которая ему виделась. И это виденье прежнего преобладало над реальностью.
Но стоит ему появиться в Озерковке, как все эти представления разом исчезнут. Нет там дяди Степана, тети Даши, Юлии, Алексея и Сережи. А ему необходима уверенность, что кто-то появится… И он носил в себе веру в эту надежду появления. Когда есть эта вера, то нет бесследного исчезновения того, чем ты жил и живешь. Увериться, что ничего уже нет, — значит убить в себе живую плоть, которая зовется Николкой. Эти мысли были вроде бы как услышаны от кого-то. Но раньше он так не думал. А теперь они стали и его мыслями. Право на них он приобрел своей жизнью.
Василий Павлович писал ему о доме и о селе. Старик был мастеровитый и все что-то доделывал, достраивал… Николай Сергеевич высылал деньги на материалы — на дранку для крыши, на доски. Просил жить в доме, как в своем собственном.
Известий о Юлии, как догадывался Николай Сергеевич, никаких не было. И Василий Павлович из-за опасения напрасно его расстраивать не упоминал о ней. Только раз обмолвился, что в их село тоже возвратились, двое… «Но они ничего не знают», — написал он, не называя имени Юлии. И сам Николай Сергеевич в письмах не спрашивал старика о Юлии. О вернувшихся из неметчины тоже не спросил.
С Ольгой он не говорил о Юлии. И об Озерковке избегал разговоров. Анна Феоктистовна жила у младшей дочери в Новосибирске. Дом ее в Сибири пустовал. И Ольга, как и он в Озерковку, не хотела ехать в пустой дом.
Николай Сергеевич предложил снять на лето дачу и был рад, что Ольга без разговоров согласилась.
И все же в Озерковку пришлось ему поехать. Захворал Василий Павлович. Сам не мог написать, написал об этом Семен Григорьев.
Письмо встревожило Николая Сергеевича. Встревожило не только таким известием, а тем еще, что писал ему Семен. Это был голос из детства и юности, но уже с какими-то иными нотками, в которых вместе с печалью была и привычка к утратам как к неизбежному.
С Семеном Григорьевым с той первой встречи сразу после войны они так и не виделись. Николай Сергеевич знал, что Семен работает механиком в МТС. Туда и жить переехал, женился, и дети росли. И он был рад за него. Но повода для переписки у них не возникало. Во время своего второго приезда в Озерковку он к Семену не заходил. Расстались тогда сразу, ушли в разные стороны и больше не сходились. Но помнили друг о друге хорошей и доброй памятью. Он было подумал вначале, что Семен обиделся на его недружелюбное бегство. Но и тут объяснения были излишними. Что они могли сказать друг другу? Вспомнить свои похождения, стыдные теперь?..
Письмо от Семена было коротким. Он написал о Василии Павловиче прямо: «Умирает старик и очень ждет тебя»… Так, наверное, и просил его написать умирающий. И потом, уже от себя, Семен добавил: «По матери ты, Николай, ему родней приходишься. Нет у них больше никого со старухой».
«По матери» — это значит еще и по тете Даше. Тетю Дашу имел в виду и старик, и Семен. «А ты, Семен Григорьев, мне родной по отцу, — отозвалось в душе Николая Сергеевича, — по дяде Степану…»
В конце письма, как бы между прочим, Семен намекнул на их личные отношения: «Приедешь, так и повидаемся…» И просил поторопиться с приездом, не откладывать, «чтобы застать старика»…
Была глубокая осень, упали первые заморозки. Березы почти что оголились, а тополя стояли, наперекор всему, в зеленой листве. За изгородью, крепкой, нигде не пошатнувшейся, виднелись грядки с черной и влажной, отпотевшей на солнце коркой земли. Дом среди деревьев и вскопанных грядок в огороде выглядел жилым. И невольно возникало тревожное: «Что там, в этом доме?..»
Старик уже не вставал. Лежал за дощатой перегородкой на кровати, придвинутой вплотную к широкому боку всегда теплой русской печки. Обрадовался, увидев Николку, приподнял голову.
— Вот и ладно, что приехал. Думал, уж не дотяну, Коля, — пожаловался просто, будто речь шла о пути, трудном и длинном. — А как же не повидаться?.. Ну и ждал! Один ты остался. И сына-то, моего Колю, знал, вместе росли. Называю тебя Колей, как с ним разговариваю…
Аграфена, встретив Костромичева, плакала бессильно, молча. Слезы ее были и о старике, что он плох, и от радости, что Коля приехал.
