После затяжного ненастья и прохлады установилась теплая, желанная ленинградцам погода: солнечная и жаркая. На вокзале была толчея. Озабоченные люди будто уезжали из города навсегда и боялись, что не сядут в поезд. Возбужденное состояние вокзальной толпы вспомнилось Костромичеву много позже. А в ту минуту он не замечал посторонних… Видел только Нину и думал о том, что она обижена. А она сожаление свое, что остается одна, высказывала без огорчения, по привычке, как и другие делают в таких случаях. Но он все равно слова ее воспринимал с досадной болью. Нина это заметила и как бы поддразнивала нарочно, дурачилась. Вся сияющая и счастливая, неожиданно спросила:
— А мне можно без тебя поразвлечься?.. Ты ведь не хочешь брать меня с собой… — игриво склонила набок голову, заглядывая ему в глаза.
Мать подтолкнула ее локтем, тоже улыбаясь. А Нина сразу потянулась к нему, застыдилась своих слов, уткнулась в плечо. И он не обратил внимания на ее выходку. Но услышал голос Лидии Александровны:
— Она любит подурачиться, она у нас своевольная, я ведь говорила…
Он подумал о теще: «Зачем она это повторяет?» Но ничего не сказал, потому что не привык еще к ней и чувствовал себя стесненно.
Ему было двадцать один, Нине — восемнадцать. Он уезжал, начинал новую жизнь, а она опять оставалась дочкой у мамы и папы в обжитом, привычном уюте.
Утром поезд пришел в Москву. Костромичев с дерматиновым чемоданом направился в помещение вокзала. Подошел к двум лейтенантам-артиллеристам с такими же чемоданами. Догадался, что и они из Ленинграда. Спросил, как добраться до Белорусского. Оказалось, что и им туда же.
Поехали в метро. А когда стали компостировать билеты, выяснилось, что и ехать им вместе до самого пункта назначения. А там, предположили, может, в одну часть попадут.
Поезд уходил поздно вечером, впереди был целый день. Костромичев в Москве оказался впервые, артиллеристы — бывали проездом. Поехали на Красную площадь посмотреть на Мавзолей, на Кремль. Потом на Сельскохозяйственную выставку.
Артиллеристы жалели, что не удалось побывать дома. А теперь вдаль от дома уезжают. Один из них был вологодский, другой — архангельский. Говорили, что из части отпустят, но в это мало верилось: обстановочка не та… И Костромичев сказал, что не был дома. Признаться, что женился и уезжал от молодой жены, постыдился.
На Сельскохозяйственной выставке зашли в ресторан. Огляделись, нет ли кого из военных, заказали две бутылки вина.
Вышли веселые, беззаботные… Походили еще по разным павильонам. Всюду было спокойно, тихо. Умиротворенно.
Усталые, вечером сели в поезд. Проснулись уже светлым ясным днем далеко от Москвы. Вышли, охваченные настроением дороги, на большой станции. Решили выпить пива или вина. Завтра будут на месте, и судьбы их определятся. А сейчас вольные, сами себе хозяева.
Насторожил разговор мужчин у ларька.
Война!..
Когда через сутки прибыли к месту предписания, дивизии, в которую они были направлены, не было на месте. Дежурный сказал, куда им следовать. Глянул на чемоданы и посоветовал отослать «вещички мамам».
— Почта принимает, — объяснил он. — А сами сходите на склад, пока интенданты на месте, получите по вещевому мешочку. С мешочками удобнее будет. Война. Привыкайте…
Лейтенанты были смущены. Даже озадачены. А дежурному, старшему лейтенанту, молодому штабисту, доставляло удовольствие показать свое превосходство.
Костромичев отослал свой чемодан в Ленинград, на имя Нины. Тут же написал ей и первое письмо, уже почти что с фронта.
Еще двое суток добирались до дивизии. Перескакивали с эшелона на эшелон. Все боялись к чему-то важному опоздать. От железнодорожной станции ехали на попутных машинах. После шли пешком.
Разошлись в разные стороны в небольшой деревне. Где-то, километрах в десяти от нее, находились позиции. За ними — казалось, в неведомой дали — и шла уже война…
Доносились то далекие, то близкие гулы. Но им, молодым лейтенантам, думающим по-своему о войне, все еще не верилось, что это — их война. И что она уже рядом.
Костромичева назначили командиром роты, которая занимала оборону на поле, справа от рокадной дороги.
Перед самыми окопами тянулась низинная луговина с мелким кустарником. За ней было болото, огибавшее поле. Окопы и упирались в это болото. Где-то за болотом слышался гул. Оттуда и предполагалось появление противника.
Вместе с замполитом Костромичев обошел оборону роты, вспомнил, как было у них на войсковых учениях в начале этого лета. Почти так же вот они, курсанты, несколько дней копали, размечали секторы обстрела, выставляли боевые охранения, дозоры, вели разведку. Маскировались. Больше всего боялись обнаружить себя. Потом перешли в наступление на «противника».
Там все старались делать по уставу. Здесь все шло по каким-то своим законам. Устав был как правила грамматики, о которых не думаешь, когда пишешь не за школьной партой.
