И эта тишина испугала Марину сильнее, чем сама стрельба. Она догадалась, что это значило: либо казаки разбежались, либо сдались царским ищейкам, которые пришли по их следам сюда. О том, что это нагрянули из Астрахани, и за ними, за ней и Заруцким, у неё не было уже сомнения… Да, ей не дадут нигде покоя. Даже здесь, в заброшенном подземном жилище, она была опасна для власти в Москве. Она отлично понимала это, шла на это… И вот он – её конец…
Около её землянки раздались громкие грубые голоса… Её девка, прижимая к груди младенца-царевича, и патер Мело присели от страха.
Дверь землянки, на кожаных ремнях, шаркнув от сильного удара снаружи, распахнулась с противным визгом. И в землянку ввалились несколько мужиков.
Так ей показалось в первое мгновение. Приглядевшись к ним, она увидела, что это стрельцы. Но не астраханские. Тех она узнавала по цвету кафтанов. Эти же были, похоже, из Москвы, а может быть, из того же Нижнего Новгорода.
Один из них велел ей выйти из землянки. Она подчинилась, поднялась по ступенькам наверх.
Тут, у землянки, стояли большой группой стрельцы. И тут же был Заруцкий, стоял со связанными руками…
Казаков, того же Треньки Уса и Максимки, нигде не было видно. Не видно было даже тех, которые жили постоянно здесь.
И она поняла, что они выдали их, её и Заруцкого, сами же разбежались, спасая свою шкуру. Она опустила голову, чтобы не видеть плененным его, своего атамана, возлюбленного, в таком унизительном виде, в котором, как ей казалось, сама природа не могла представить его, сделав его таким, каким он был, каков он есть: чертовски красивого, жёстокого и циничного.
Её повезли в столицу в жалком рубище, с кандалами на руках. Повезли под усиленной охраной: несколько сот стрельцов сопровождали её, бывшую царицу, возмутительницу спокойствия на Руси, а вот теперь пленницу. Везде, куда бы она ни смотрела, она видела стрельцов, их были сотни.
И что только ни пришлось услышать ей за долгую дорогу по городам и сёлам, где их караван судов приставал к берегу.
– Многолетие тебе, царица московская! – с явной насмешкой долетало порой до неё из толпы баб и мужиков, которые высыпали сразу же на берег Волги, как только разносилась молва, что везут закованной Марину, жену Тушинского вора…
А то ругались:
– Еретица поганая!
Но она уже ничего не чувствовала. В ней всё притупилось, и она, как заторможенная, тупо взирала на толпы мужиков и баб, почему-то ненавидящих её… Ничто не дрогнуло у неё в груди, когда она узнала, что где-то рядом с ней везут и пани Казановскую.
– А-а, небось поймали!.. Вот она – ведьма киевская! – показывали в толпе на неё пальцами.
Заруцкого тоже повезли в Москву закованного, в железной клетке. На одном из судёнышков в караване судов. И тоже под усиленным конвоем, не меньше, чем у Марины. Сопровождали караван семьсот стрельцов во главе со стрелецким головой Михаилом Соловцовым. Вместе с ним повезли и Бурбу. Он тоже закован. На шее у него железный ошейник с цепью. Этой же цепью его приковали к клетке Заруцкого.
И пока их везли вот так вместе, они могли свободно общаться между собой. Заруцкий всё время почему-то вспоминал детство, сенокосы, отца-крестьянина. Бурба же, наоборот, казацкую жизнь на Дону.
Затем он сообразил, что Заруцкий хитрит, так просит у него прощение за насмешки над ним, над его прошлым, когда называл его «пахотным»…
Оба они старались доставить этим один другому хотя бы маленькую радость. Вспоминали, как язвительно принимали прошлое в жизни один у другого.
Сообразив это, они рассмеялись.
– Э-э! Какой же ты умник! – ласково погрозил Заруцкий ему пальцем.
Бурба наигранно повёл бровями, мол, о чём это ты, загадочно улыбнулся…
Вспоминать старое было тяжело. Да потом и вспоминать его надоело. И так они уже опустошили память.
И Бурба перешёл на песни, как когда-то так же делал Кузя, их убогий.
– Как жили два товарища-разбойника… Ага-а! – тихо затянул он как-то раз. – Как жили, грабили купчишек и всяких мерзостных людишек!.. Ага-а!..
Заруцкий, сплюнув сгусток крови, ещё сочившейся с разбитых зубов, шепелявя, поддержал своего побратима:
– Ага-а!
Тяжело было ему ворочать разбитым языком, тяжело… Но и молчать он не мог…
И тот и другой понимали, что теперь им не вырваться из цепких рук царских воевод. Они так напугали всех в Москве, что теперь их тут же прикончат, стоит им только попытаться бежать.
– Сложат о нас в народе песню! Сложат! – уверенно заявил Заруцкий. – Ещё какую!.. Запоют о нас, когда не станет нас!
– Да-а, – согласился с ним Бурба, хотя и не верил в это.
Он, пахотный, как в шутку называл его Заруцкий, ни во что не верил. А только вот в неё, в землю. В ту землю, которую обрабатывал в поте лица. И за этот труд она вознаграждала его. Но и это у него отняли…
Под Нижним Новгородом караваны судов, идущие в Москву, обычно сворачивали в Оку.
И там Михаил Соловцов приказал перегрузить клетку с пленниками со струга на дощаник.
Дощаник сразу же здорово осел, но удержался на плаву.
