Но память о ней не забылась. «Маринушкин дом» в Калуге, «Маринкин городок» на берегу далёкой реки Яик, «Маринкина башня» в Коломне, «Цариков переулок» в районе Тушино, рядом с Московской кольцевой дорогой… Всё-всё остается в народной памяти. Не так просто стереть в ней что-нибудь.
В простонародье же долго существовало поверье, что она обратилась в сороку и вылетела в окошко из заточения в коломенской башне.
На день памяти Василия Блаженного, второго августа 1613 года, русская армия под началом Дмитрия Черкасского выступила из Москвы. Собирали её наспех из московских дворян, стряпчих и жильцов. Включили в неё ещё дворян и боярских детей из многих городов. И в первую очередь в их число попали смоленские боярские дети.
Так и угодили в поход к родному городу Яков Тухачевский и Михалка Бестужев со своими земляками.
– Во-о!.. Домо-ой! – завопил Михалка, когда об этом стало известно.
Вторым воеводой, помощником к Дмитрию Черкасскому указом государя назначили стольника Михаила Бутурлина.
Для дел же письменных, справлять канцелярскую службу, и быть в совете, им придали дьяка Афанасия Царевского. До этого Афанасий ведал Земским двором. Он был молодой, слыл способным к иноземным языкам. Хотя на тех, что знал, он говорил скверно. Но сейчас, в смутное время, выбирать было не из кого. Черкасский знал его ещё по Ярославлю, поэтому и взял с собой в поход под Смоленск. Туда же, в Ярославль, дьяк пришёл из Москвы, перебежав от бояр. И там, в Ярославле, он показал себя толковым приказным.
Перед выступлением в поход Черкасский и Бутурлин провели смотр всему войску.
– Что за сброд?! – презрительно воскликнул Бутурлин, не в силах сдержаться оттого, что увидел.
Яков чуть не поперхнулся, проглотил усмешку, опасаясь полкового начальства. Он тоже считал их, в том числе и смоленских, не армией, а сбродом.
Черкасский расплылся улыбкой. Атаманы и полковые головы, что толпились около него, заухмылялись. Они знали Бутурлина, некоторые ещё по Тушино. Знали, что он режет правду-матку в глаза, невзирая ни на кого.
– Ладно, Михаил, будет, будет! Что ты ворчишь, как дед! – стал увещевать его Черкасский. – Ничего не поделаешь! Что есть – с теми и придётся воевать!.. Хотя бы это!..
Они распустили полки со смотра.
Покинув Москву, армия Черкасского направилась сначала к Калуге. Там, по донесениям оттуда, складывалась тревожная ситуация. Южнее Калуги, на города Болхов, Мещовск и Козельск пришли черкасы и литовские люди. Они захватили и разграбили Лихвин. Такая же участь постигла другие города и остроги по украинным областям Московского государства. Получены были вести, что и Калуга тоже может оказаться в их числе. Воевода Калуги Артемий Измайлов, тревожа в Москве умы, сообщал, что литовские люди и с ними русские воры собираются идти и к Можайску. И придут, если захватят Калугу, докладывал он и слёзно просил помощь у столицы.
И Москва поверила ему, откликнулась на его призыв.
До Калуги конные полки Черкасского дошли скорым маршем, на рысях. И там, за пять вёрст от города, они увидели впереди, на лесной дороге, среди зелени березок, Измайлова с сотней боярских детей. Когда они подошли ближе, те прокричали громко ура.
Измайлов, Черкасский и Бутурлин съехались, поздоровались.
– А-а, Михаил, здорово! – весь засветился даже Измайлов, обрадовавшись появлению Бутурлина. – Дождались, дождались подмоги! Не то, думали, пожгут стены литовские люди! А у меня служилых – кот наплакал! Втрое меньше тех, что подходили к стенам!
– Ничего, всё обойдётся, – забормотал Бутурлин, еле шевеля сухим языком. – Давай – пошли в город.
– Нечего болтать, веди к себе! – остановил Черкасский Измайлова. – Горло промочить бы надо!
– Да, да! – заторопился Измайлов.
Он и его конники развернулись и двинулись впереди войска к Калуге. Вскоре они увидели крепостные стены, крутую излучину Оки, берега речушки Яченки.
Было начало августа. Палило солнце. Стояла жара, было душно, хотя уже подошёл вечер, но прохлада всё не наступала. И кони, люди – все вымотались от жары, от долгой скачки по дорогам пыльным. И только здесь, вблизи реки, по войску полетела отрадная для всех команда: «Сто-ой!.. Отдыха-ать!»… А тут ещё ударили в колокола по городу. И на стены и за ворота крепости высыпали мужики и бабы, парни, девки, старики – простые жители Калуги. И вскрик «Ура-а!» под колокольный звон огласил берега Оки, её окрестности. А звон, все вопли заглушив, поплыл над городом, над войском, над рекой. Был мелодичным он и серебристым, взбодрил всех жителей, упавших духом, всем огласил приход полков московских.
