– Где лилия – там орел, а где Иоанн Креститель – там решка, – сказал я.
Боб хмыкнул: «Лилия – орел!» – подбросил монетку, поймал ее, прихлопнул второй рукой и протянул сжатые ладони Бороде.
– Решка.
– Ха! Лилия! Пардон, Борода, мой ход, – и Боб, набрав воздуха, нырнул в дверцу, как в прорубь.
– А как долго продлится его пребывание… в раю? – спросил я Управляющего.
– Это как вам будет угодно, – уклончиво ответил Управляющий.
– Мы не торопимся, – также уклончиво ответил я. – Вы свободны, благодарю вас.
– Благодарю и я вас за это приятное напоминание: да, я свободен, – он поклонился и ушел.
Борода плюхнулся на скамейку и громко сопел, тяжело раскинув руки в стороны.
– Пить надо меньше. И есть, – сказал ему Рассказчик.
– Благодарю вас. Ваш совет несколько запоздал. Полпуда бы назад.
Мы с Рассказчиком облокотились о каменную балюстраду и стали разглядывать море и горы. Сияние покинуло море и ушло далеко за наши спины, на запад. Море лежало так спокойно, как может лежать спокойно только одно море, зная, что это спокойствие будет длиться у него целую вечность и эту вечность не сократят ни штормы, ни землетрясения, ни указы монархов.
– Что падает и никак не упадет? – спросил я Рассказчика.
– В Пизе, вон там, кончают строить кампанилу. Скоро она начнет падать, падать… А еще есть наклонная башня Гаризенда в Болонье – тут недалеко, можно смотаться на экскурсию.
– А я думаю, вон тот водопад. Видишь? Я уже где-то видел такой. Он тоже падал бесшумно, как во сне.
Справа виднелись белые шевелящиеся нити водопада, падающего с черной скалы в расщелину.
– Видно, глубоко падает, – задумчиво сказал Рассказчик. – В самом деле, совсем не слышно падения. Так падают звезды и женщины. Надо будет сходить посмотреть.
– Не разочаруешься? Все падения хороши, пока не затрагивают тебя.
– В хронике «Книга турниров» Рикснера, где прослеживаются родословные как минимум в тридцать два предка, есть фамилия Мурло, – сказал Рассказчик. – Есть и гора Монте-Мурло, и замок Монте-Мурло. А я думал, что хроники эти – брехня. В Монтесуму и Монтеверди верил, в Монте-перло и Монтенегро тоже, даже в Монте-Розу и в Монте-Карло верил, а в Монте-Мурло нет.
– Еще Монтеррей есть, Монтескье и падре Монтанелли.
– А ведь там сказано, я сейчас вспомнил – да-да! – там сказано, что в одна тысяча… а, неважно, каком году, замок Монте-Мурло посетил таинственный князь, владелец этих мест, в необыкновенных рыцарских доспехах и со свитой. Он вез чуть ли не саму папскую золотую буллу. И, кстати, что-то об этой двери в рай. Фантастика! Это единственное упоминание о князе Мурло. О вас, вас-с-ство. До этого и после этого хроника о нем молчит-с.
– Язык между зубов: т-сс, т-сс. Как английский звук th. Вспомни Гризли. Интересно, как он там?
– Интересно? Гвазаву похоронил. Седой, угу, тот самый, он же Голубев, упокоил Савушку. Ну, да Гвазава после Фаины уже и не Гвазава был, сам не свой стал, ночами вскрикивал, днем молчал. Седому стал говорить – кто ты такой! – и получил. Получил то, что давно уже летело в его сторону. Вот, собственно, и все о Гризли. Без Гвазавы зачем он тебе?
Появился Боб, совершенно трезвый, несколько подавленный, но с блестящими глазами. Он покусывал ус, что говорило о высокой степени его волнения.
– Тебя там отлакировали, что ли? – спросил его Борода.
– Чего сидишь? – отмахнулся Боб. – Дуй скорей, а то закроется. Не достанется ничего.
Борода с трудом встал и побрел в рай.
– Разве в рай так ходят? – крикнул Боб. – Борода! Ну-ка, рысью!
– А иди ты! – отмахнулся, как от мухи, Борода, но вдруг игогокнул и проскакал метров десять галопом, как владимирский тяжеловоз. – Ноги что-то ноют. Там хоть разувают?
– Не волнуйся, разуют и подкуют. И тапочки белые дадут. На тесемочках.
Борода протиснулся в рай, а мы молча смотрели на Боба.
– Ребята! Я обалдеваю! Не знаю, что и сказать. Сами увидите. Потом на бюро разберем.
– Так что, в самом деле рай? – спросил я.
У Боба влажно заблестели глаза:
– Рай, ребята. Рай, – тихо сказал он. – Там рай.
Мы молчали. И молчание наше таило в себе нечто более глубокое и непостижимое, чем было в каждом из нас, и чем дольше длилось это молчание, тем меньше хотелось его нарушать.
Появился Борода, зареванный, как Наташа Ростова. Боб кинулся к Бороде и помог ему сесть на скамейку. Сам сел рядом и стал что-то тихо ему говорить.
– Ну, а ты что, ждешь особого приглашения? – крикнул он Рассказчику. – В рай не зовут. В рай идут сами.
– Умница, – сказал Рассказчик и скрылся за дверцей.
Борода всхлипывал и произносил что-то нечленораздельное.
– Как она хороша! Как хороша! – взревел вдруг он.
– Кто? – вздрогнул Боб. – Баба?
– Как она хороша! Ах, как хороша! И я – я ее делал, как хотел! Как Рубенс или Сикейрос! Она во всю стену! А я в люльке-качалке! Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда…
Боб отодвинулся от Бороды и с уважением произнес:
– Да ты, Борода, половой гигант! На стене и в люльке-качалке! Чего ревешь-то? Мало, что ли, было?
– Чего мало? – взревел Борода. – Что ты понимаешь! Я делал! Я делал картину на стене, как Рубенс! Я столько сделал картин! Они все в Третьяковку не поместятся.
