Резиденты менялись каждые полгода. Мы только начинали нащупывать подход к одному врачу, как его уже меняли на нового, и все опять приходилось начинать сначала. Все новоприбывшие резиденты были полны сил и решимости, но к концу своего срока они становились совершенно изможденными и были только счастливы свалить. Некоторые начинали с проявлений сочувствия, а заканчивали злобой на весь мир, поскольку мы их сочувствие всегда обращали себе на пользу.
Вот так выглядел обычный разговор с резидентом:
– Доброе утро. Как у тебя со стулом – все нормально?
– Мне надоело групповое наблюдение. Переведите меня на телефонное.
– Голова не болит?
– Я уже полгода на групповом!
– Старшая медсестра сказала, что вчера после обеда ты закатила истерику.
– Она это придумала.
– Хммм… Проявление враждебности… – Он калякает что-то у себя в блокноте.
– Я бы хотела, чтобы мне давали парацетамол вместо аспирина.
– Между ними нет никакой разницы.
– От аспирина у меня живот болит.
– Так голова-то у тебя болит?
– Нет, но если заболит, я хочу чтобы мне давали парацетамол, а не аспирин.
– Хммм… ипохондрия… – снова калякает он в блокноте.
Но заведующая отделением и резидент – это еще цветочки. Ягодки нас ждали, когда приходил психотерапевт.
Большинство из нас встречалось с терапевтом ежедневно. Только у Синтии психотерапия была дважды в неделю, плюс еженедельная электрошоковая терапия. Лиза вообще не ходила на психотерапию. Терапевт у нее был, но отведенный на их общение час он использовал для того, чтобы вздремнуть. Когда ей было совсем скучно, она требовала отвести ее к нему в кабинет, где и заставала его посапывающим в кресле. «Попался!» – радостно вопила Лиза и, довольная собой, возвращалась в отделение. Все остальные плелись к терапевту каждый божий день, чтобы заняться эксгумацией прошлого.
Терапевты никак не влияли на нашу больничную жизнь.
– Не рассказывай мне про больницу, – прерывал меня терапевт, если я начинала жаловаться на Дэйзи или дуру-медсестру. – Мы здесь не для того встречаемся.
Они не могли назначить или лишить привилегий, помочь избавиться от вонючих соседей или сделать, чтобы санитарки нас не доставали. Единственное, что было в их власти, – это накачать нас таблетками. Торазин, стелазин, тиоридазин, либриум и валиум – вот лучшие друзья терапевта. Резидент тоже мог что-нибудь такое прописать, но только в случае «резкого обострения». А когда подсаживаешься на эти таблетки, слезть с них сложно. Это почти как героин, только в нашем случае персонал попадал в зависимость от необходимости пичкать нас таблетками.
– Ты молодец, я вижу прогресс, – говорил резидент.
Прогресс заключался в том, что из-за таблеток мы чувствовали себя выжатыми как лимон.
В течение дня у нас дежурило с полдюжины медсестер, включая Вэлери, и одна-две санитарки. А вся ночная смена состояла из трех очень славных грудастых ирландок, которые всегда говорили «голубушка», обращаясь к нам. Иногда появлялась грудастая чернокожая женщина, которая тоже была очень славная и называла всех «солнышко». Сестры из ночной смены могли обнять, если это было действительно нужно. Дневная же смена строго придерживалась правила, запрещающего физические контакты с пациентами.
День и ночь разделяла темная вселенная под названием «вечер». Вечер начинался в пятнадцать минут четвертого, когда дневная смена уходила в гостиную, чтобы посплетничать о нас с вечерней сменой. В половине четвертого вся власть уже была у вечерней смены. С того момента и до одиннадцати, когда власть переходила к славным грудастым женщинам, мы были под колпаком миссис МакУини.
Возможно, что именно миссис МакУини была причиной того, что закат всегда был для нас опасным периодом. Закат наступал для нас в пятнадцать минут четвертого каждый день вне зависимости от времени года, аккурат в тот момент, когда появлялась она.
Миссис МакУини была сухонькой, подтянутой женщиной со свинячьими глазками и жесткими седыми волосами. Если доктор Уик была надзирательницей из школы-интерната, но скрывала это, то миссис МакУини была надзирательницей из тюрьмы, которая совершенно этого не скрывала. Сестры дневной смены, следуя примеру Вэлери, ходили в незастегнутых халатах, надетых прямо на их повседневную одежду. Такие вольности для миссис МакУини были неприемлемы. Она всегда носила накрахмаленный белый халат и мягкие медицинские тапочки с ребристой подошвой, которые она каждую неделю подкрашивала белой краской – и каждую неделю мы видели, как краска постепенно трескается и отшелушивается.
Миссис МакУини и Вэлери друг с другом не ладили. Нам было очень интересно за ними наблюдать, мы были как дети, которые прислушиваются к родительской ссоре в соседней комнате. Миссис МакУини бросала на одежду и прическу Вэлери те же неодобрительные взгляды, что и на нас, а еще нетерпеливо цокала языком, пока Вэлери брала свой плащ, книгу и покидала комнату персонала в половине четвертого. Вэлери игнорировала ее, причем весьма нарочито. Но как только она исчезала за двойными дверями, нас одолевала смесь уныния и беспокойства: вся власть была в руках миссис МакУини.
