Не надо думать, будто мир остановился лишь потому, что мы из него выпали, – наоборот, жизнь в нем бурлила. Каждый вечер мы смотрели по телевизору, как маленькие тела безостановочно падают на землю: чернокожие, молодые, вьетнамцы, бедняки – одни замертво, другие просто без сознания. Поток падающих тел в телевизоре никогда не иссякал.
Потом настало время людей, которых мы знали (не лично, разумеется): Мартина Лютера Кинга, Роберта Кеннеди. Было ли это еще более серьезной причиной для беспокойства? Лиза сказала, что это естественно.
– Их не могли оставить в живых, – объяснила она, – Иначе это никогда не успокоится.
Но было непохоже, что все успокаивается. Люди вытворяли такое, что раньше могло быть только плодом нашего воображения: они захватывали университеты и отменяли занятия, они сооружали баррикады из картонных коробок и показывали язык полицейским.
Мы подбадривали их, маленьких людей на телеэкране. Людей становилось все больше и больше, и оттого они становились все меньше и меньше, пока не превратились в кучу точек, захватывавших университеты и показывающих свои неразличимые на экране языки полиции. Мы думали, что рано или поздно они доберутся и до нас, освободят нас. «Вот! Молодцы!» – прокричали бы мы им.
Понятное дело, все эти фантазии никаких последствий не имели. В нашей дорогой, хорошо оборудованной клинике мы были в безопасности. Мы были заперты здесь со всем нашим гневом и бунтом. Нам было легко говорить: «Вот! Молодцы!» Самое страшное, что нам грозило, – это день в изоляторе. Но обычно нам улыбались, качали головой и записывали на табличках: «Сочувствует протестному движению». А им ломали челюсти, ставили синяки под глазами, их били по почкам, после чего сажали в тюрьмы, где они и сидели вместе со всем своим бунтом и гневом.
Так все и продолжалось месяц за месяцем: столкновения с полицией, беспорядки, марши протеста. В то время персоналу было с нами полегче. Мы не «нарушали порядок» – его нарушали за нас.
Мы не просто вели себя спокойно, мы выжидали. Мир должен был вот-вот перевернуться, кроткие готовы были унаследовать его – точнее, отбить его у сильных – и мы, самые кроткие и смиренные, будем править этим огромным миром, который у нас отобрали.
Но этого не произошло. Не получилось ни у нас, ни у остальных претендентов на трон.
Когда мы увидели Бобби Сила в зале суда в Чикаго связанным по рукам и ногам и с кляпом во рту, то поняли: мир не изменится. Сил был закован в цепи, как раб.
Синтия переживала больше всех. «Со мной делают то же самое!» – кричала она. Это правда; во время сеансов электрошоковой терапии пациента привязывали к постели, а рот затыкали кляпом, чтобы в момент конвульсий пациент не прикусил себе язык.
Лиза тоже злилась, но по другой причине.
– Ты что, не видишь разницы? – рявкнула она на Синтию. – Ему заткнули рот кляпом из боязни, что люди могут ему поверить.
Мы смотрели на него, маленького темного человечка в цепях на телеэкране. Между ним и нами было одно важное отличие: нам бы никто никогда не поверил.
Для многих из нас клиника была в равной степени и тюрьмой, и убежищем. Пусть мы были отрезаны от мира, пусть нам приходилось наблюдать за происходящими там беспорядками только по телевизору, но зато нам не приходилось сталкиваться с требованиями и ожиданиями того мира, которые свели нас с ума. Что можно было ожидать от нас, запрятанных в психушке?
Больница защищала нас. Мы могли отказаться от телефонного разговора или посещения, если не хотели слышать или видеть кого-то, даже собственных родителей.
– Я расстроена, – могли завыть мы, и нам ни с кем не надо было разговаривать.
Пока мы были готовы расстраиваться, мы могли не искать работу и не ходить в школу. Мы могли избежать чего угодно, кроме приема пищи и лекарств.
Странно, но в каком-то смысле мы были свободны. Мы подошли к черте. Нам нечего было терять. У нас не осталось ничего личного, не осталось свободы и достоинства – с нас содрали все, что принадлежало нам, оставив в чем мать родила.
Но оставшись в чем мать родила, мы нуждались в защите, и клиника нас защищала. Конечно, именно она довела нас до такого состояния, но после этого она уже не могла не оберегать нас.
И нас оберегали. Нашим родным приходилось платить за это приличные деньги: шестьдесят долларов в день (и это в 1967 году!), причем только за койку. За терапию, лекарства и врачей нужно было платить отдельно. Обычная страховка покрывала девяносто дней пребывания в психиатрической больнице, но их едва хватало, чтобы начать лечение в больнице МакЛин. В моем случае одно только обследование заняло три месяца. Деньги, на которые можно было получить несколько ненужных мне высших образований, ушли на пребывание в больнице.
Если семьи переставали платить, то мы переставали здесь находиться, нас выбрасывали нагишом в мир, в котором мы совершенно разучились жить. Как выписать чек, как набрать телефонный номер, как открыть окно, как закрыть дверь – это лишь немногое из того, что мы позабыли.
