Много лет назад любовная драма превратила Амелию Грейстоун в убежденную старую деву, заставив смириться с унылым существованием в сельской глуши. Привычная жизнь в одночасье изменилась, когда Амелия приняла предложение стать экономкой своего недавно овдовевшего соседа Саймона Гренвилла, могущественного графа Сент-Джастского. Когда-то именно Саймон разбил Амелии сердце, но прошлое давно забыто, а его детям нужно внимание… Амелия великодушно бросается на выручку — и попадает в опасный водоворот жизни британского аристократа, ведущего опасные шпионские игры с французскими республиканцами. Былая страсть вспыхивает с прежней силой, только возможно ли счастье взаимной любви в нелегкое военное время, когда опасность грозит и от чужих, и от своих?..
Вот они и пришли за ним.
Его сердце екнуло от страха. Он не мог дышать. Медленно, едва двигаясь от сковавшего все тело напряжения, он обернулся и принялся всматриваться в темный коридор. До него донесся звук приближавшихся шагов — тихих, но твердых.
Он знал, что должен сосредоточить все свои умственные усилия. Подойдя к передней стене камеры, он вцепился в ледяные железные прутья тюремной решетки. Поступь становилась все громче.
Внутри у него все сжалось. Страх переполнил душу. Сможет ли он дожить до завтра?
В камере нестерпимо воняло. Обитавшие здесь перед ним заключенные мочились, испражнялись и извергали рвотные массы прямо в этих унылых стенах. Следы высохшей крови виднелись на полу и соломенном тюфяке, ложиться на который арестант отказался. Прежних «гостей» этой камеры били, пытали. Разумеется, их беспощадно мучили — ведь они считались врагами отечества.
Даже воздух, проникавший в камеру через единственное решетчатое окно, был зловонным. Площадь Революции раскинулась внизу, отделенная от тюремной стены всего несколькими метрами. Сотни — нет, тысячи — отправлялись на смерть туда, к гильотине. Кровь преступников — и ни в чем не повинных — пропитывала сам воздух, придавая ему отвратительный привкус.
Теперь он мог слышать голоса приближавшихся к камере.
Он втянул воздух ртом, почувствовав, как от страха к горлу подступила тошнота.
Девяносто шесть дней прошло с тех пор, как он попал в засаду у административного здания, в котором служил чиновником коммуны. На него напали, заковали в наручники, надели на голову мешок.
— Предатель! — злобно фыркнул знакомый голос, когда его швырнули на сиденье какой-то повозки. Спустя час мешок с его головы сорвали, и он обнаружил себя стоящим в центре вот этой самой камеры. По словам надзирателя, он обвинялся в преступлениях против Республики. И все без исключения знали, что это означало…
Ему так и не довелось увидеть человека, бросившего в его адрес нелестное определение «предатель», и все же он нисколько не сомневался, что это был Жан Ляфлер, один из самых радикальных чиновников городского правительства.
Яркие картины замелькали в его сознании. Он отчетливо видел двоих своих сыновей, этих маленьких, симпатичных, простодушных мальчиков. Он вел себя чрезвычайно осторожно — но, видимо, все-таки недостаточно осторожно, — когда не так давно покидал Францию, чтобы навестить их. Они находились в Лондоне. Это был день рождения Уильяма. Он так сильно скучал по нему — и по Джону тоже! Увы, ему не удалось остаться в Лондоне надолго; он не рискнул задерживаться там, опасаясь, что его разоблачат. Ни одна живая душа, кроме семьи, не знала, что он находился в городе. Он наслаждался компанией близких, но предстоящий скорый отъезд придал радости от воссоединения с семьей горький привкус. С момента возвращения к французским берегам он чувствовал слежку. Ему не удалось поймать того, кто шел за ним по пятам, но сомнений не оставалось: за ним неотступно наблюдали. Подобно большинству французов и француженок, он жил в постоянном страхе. Шарахался буквально от каждой тени. То и дело просыпался по ночам, думая, что слышит этот ужасающий стук в свою дверь. Когда подобный стук раздавался в полночь, это означало, что за вами пришли…
Точно так же, как теперь они пришли за ним. Шаги становились все громче.
Он снова глотнул воздух, силясь унять охватившую его панику. Если они почувствуют его страх, все будет кончено. Его страх будет равнозначен признанию — для них. Такие порядки царили сейчас по всей стране: не только в Париже, но и в сельской местности.
Он крепко сжал прутья решетки. Его время в этой камере только что истекло. Или он попал в проскрипционный список неблагонадежных и теперь должен ждать судебного заседания, а потом и казни за свои преступления, или он выйдет из тюрьмы свободным человеком…
Собраться с духом в такой момент оказалось самым тяжелым в его жизни.
Впереди показался свет факела. Огонь приблизился, освещая сырые каменные стены тюрьмы. И наконец, заключенный увидел очертания фигур. Люди шли молча.
Сердце отчаянно заколотилось. Он словно врос в пол, не в силах даже пошевелиться.
В поле зрения показались тюремные надзиратели, они зловеще ухмылялись, глядя на арестанта так, словно его судьба уже была решена — окончательно и бесповоротно. Он узнал якобинца, шествовавшего за тюремщиками. Как он и подозревал, это был оголтело-радикальный, чрезвычайно жестокий эбертист Жан Ляфлер.
— Добрый день, Журдан. Как вы поживаете нынче? — усмехнулся он, подойдя к решетке камеры и явно упиваясь этим мгновением.
— Хорошо, — спокойно ответил заключенный, всем своим видом давая понять, что все действительно в полном порядке. Когда он не стал молить о пощаде или кричать о своей невиновности, улыбка сбежала с лица Ляфлера, а взгляд якобинца стал резким.
