— А чем нам закусывать прикажешь? Портянками, «душок» долбаный? Или из ремней отбивные делать? Вы что, сынки, вконец оборзели? Мы, может, последние дни наслаждаемся мирной жизнью. А вы, сынки, борзеете по-черному.
Покачнувшийся солдатик робко проблеял:
— Никак нет. Я щас подыму наряд. В момент картошечки сварганим. Вы подождите малёк. Я мигом. Я бегом…
Рядовой не спускал испуганных глаз с качающегося на стуле старшего сержанта. Тот с неожиданной благосклонностью махнул рукой:
— Вали, родной. Укладывайся в люлю и никого не поднимай. Завтра все козлы, бывшие в наряде по кухне, получат в грудак. «Дедов» уважать надо, а не кидать, как лохов.
Не веря своему счастью, солдатик выскочил за дверь. До завтра еще далеко. А сегодня можно спокойно выспаться.
Каптерщику такая снисходительность не понравилась. Он увеличил дозу, расплескав часть спирта мимо кружек, нарезал сало и с осуждением сказал:
— Нельзя салабонов распускать. Зачем бойца отпустил?
— А что? — прикладываясь к кружке, спросил старший сержант.
— В пятак надо было вмазать. И наряд на правилку построить. Полегли они спать… — завелся каптерщик. — А нам часто массу давить удавалось?..
— Не часто, — вспоминая первый год службы, помрачнел Мармелад.
Каптерщик, растягивая на груди тельник, развил тему:
— То-то и оно! Гоняли нас и в хвост, и в гриву. Дня от ночи не отличали, зато людьми стали. Нюхнули службы как положено и не загнулись. Жалость в армии самая худшая зараза. Никого жалеть нельзя. Иначе бардак в армии будет. Согласен, Мармелад?
Тяжелый запах спирта, смешанный с запахом пота и табачным дымом, повис в комнате. Раскрасневшийся каптерщик все подливал и подливал.
— Чего молчишь, товарищ старший сержант? Не врубаешься в мыслю?
— Насчет чего?
— Насчет бардака в армии.
Мармелад усмехнулся, показав ряд белоснежных зубов:
— Дурак ты, Пономарь.
— Это почему?
— Мы завтра с этими пацанами воевать отправимся. Сегодня ты его дрючишь, а завтра он весь автоматный рожок тебе в спину засадит. Или гранату под ноги метнет, и поминай как звали.
Каптерщик отрыгнул и, подняв осоловевшие глаза, сказал:
— Вот поэтому я и не хочу отправляться на войну. Там все равны. Пуля не разбирает, кто ты — офицер или солдат. Всех без разбора валит.
Разглядывая лежавшие на столе скудные остатки пищи, старший сержант неожиданно предложил:
— Слушай, хорош пургу гнать! Не сегодня-завтра отправка. Погрузят в эшелон и на войну. Давай вместо этих гнилых базаров рванем в самоволку. На прощанье гульнем как положено. Может, мокротелок каких-нибудь снимем. Перепихнемся. А то ведь на войне яйца оторвать может.
Приятель громко расхохотался:
— Ну ты мастер загибать. А идея ништяк! Надо проветриться.
В самоволки приятели время от времени ходили, хотя замкомвзводу делать это было непросто. Положение обязывало все время находиться в части. Но сегодня, одурманенные спиртом и расслабленные неопределенностью, морпехи решили гульнуть.
Закрыв каптерку, они вышли в коридор. Уронив голову на тумбочку, дремал дневальный. Проходя мимо, старший сержант ткнул его в грудь.
— Не спи, боец, замерзнешь…
Выйдя на улицу, они обогнули плац. В отдалении светились окна караульного помещения. Взяв курс в противоположную сторону, самовольщики двинулись к складу горюче-смазочных материалов. Там в обветшавшем заборе была прореха, за которой вилась тропинка — прямиком к городским кварталам.
Город подступал к части громадинами многоэтажек и призывно манил огнями.
— А я бы хоть сейчас на гражданку, — мечтательно произнес Пономарь.
— Кому мы там нужны? Щенки детдомовские, — с неожиданной злостью бросил старший сержант.
Чуть поотставший каптерщик сказал:
— Ты не прав. Крутиться надо. Деньгу заколачивать. Будут бабки, и все проблемы — побоку. Бабки — это сила. Пока мы в казарме чалимся, конкретные пацаны капусту рубят. Кто на «меринах» гоняет. Кто дома строит или на Канарах отдыхает. А ты, блин, к чеченам в горы собрался.
Дождавшись товарища, Мармелад ухмыльнулся.
— На войне тоже заработать можно.
— Из чеченских берлог барахло вытаскивать? Фигня все это. Сколько на горбу утащишь… Мелочовку. Это в древние времена победителям покоренные города на разграбление отдавали. Сейчас все по закону, — сплюнув под ноги, Пономарь выругался. — Одни на войне жируют, а других заставляют башку под пули подставлять.
Возле склада горюче-смазочных материалов приятелей остановил часовой:
— Стой! Кто идет?
Бывший в авангарде Мармелад подошел поближе к калитке в проволочном ограждении.
Часовой предупредил:
— Стой! Стрелять буду…
На что Мармелад разразился гневной тирадой:
— Я тебе стрельну! Я тебе так стрельну, мудила, что вместе с этой хреновой соляркой до луны лететь будешь. Своих, дебил, не узнаешь?
Подбежавший часовой узнал старшего сержанта, наводившего ужас не только на разведбат, но и на молодых бойцов из других подразделений. Он быстро поднял крючок и отворил калитку, пропуская морпехов на пост.
— Виноват, товарищ старший сержант. Не узнал в потемках, — поправляя ремень автомата, пробормотал боец.
Проходя мимо часового, Мармелад бросил:
— Ладно. Держи пасть на замке. Если что, ты нас не видел.
