А дождь все так же хлещет. То ли ей показалось, то ли действительно лопнуло стекло… Но никто не проснулся. Муж, как всегда, спит крепко, рот его полуоткрыт. Хоть влей в него ведро воды — все равно не проснется! Храп мужа сливается со стенаниями Женьки. Все это гнетуще действует на нервы. К черту все! Она готова немедленно выскочить из дома и побежать к французу, только бы скорее узнать наконец, что ему нужно!
Светает… Ветер разгоняет предутреннюю синеву. Через щели в ставнях пробивается свет и рассыпается странными пятнами по потолку — кажется, будто протянулась рука, а вот чья-то взлохмаченная голова…
Что, собственно, так гнетет и терзает ее? Ведь, вообще-то говоря, она обладает твердым характером и с волей своей в ладах. Родной брат неоднократно внушал ей: «Главное, Верка, всегда строй из себя незнайку. Тебя спрашивают — не видала и не слыхала. На нет — и суда нет». А брат, он знает, что говорит. Ничего, мы еще посмотрим, кто кого.
Пора одеваться. Накинув халат, она остановилась у постели сына — мальчик тяжело дышал, уткнувшись в подушку. Вера повернула его на правый бок — дыхание как будто стало ровнее. Она осторожно поправила одеяло. Не хотелось, чтобы он теперь проснулся. И обе девочки мирно посапывали в смежной комнатушке.
Быстро сняв халат, она вышла на кухню, вымылась под краном холодной водой. Набрав воды в рот, долго полоскала горло. Надела юбку, кофту, зашнуровала ботинки на высоких каблуках, схватила пальто и выбежала из дому.
Раннее утро встретило ее дождем, обдало влажной свежестью. Вера приободрилась. Шла знакомой дорогой, твердо решив про себя, что теперь уже навсегда покончит с французом…
Дождь клонил размокшую липу, одиноко стоявшую у дома, где жил Мифле. Кругом пусто. У дверей Вера замешкалась, затем постучала. Ответа нет. Постучала еще раз. За дверью послышался звонкий голос Мифле.
И вот Вера стоит возле бывшего любовника. Нащупав стул, он просит ее сесть. К ней обращено обезображенное лицо с потухшими глазами. Только ровный нос напоминает, что это лицо недавно сияло молодостью и красотой. Тонкие губы небольшого рта и теперь еще приятны.
— Зачем ты звал меня? — спросила она.
— Садись, Верочка.
— Я уже сижу, не видишь, что ли?
Мифле понял, что она насмехается над ним. Судорожно сжал кулаки. Заметив это движение, Вера испугалась и невольно отодвинула стул.
— Сиди, сиди, — вырвалось у него.
— Я сижу, не волнуйся… Итак, зачем ты меня звал?
Брови его насупились. Видимо, то, что он готовился сказать, было для него очень важно и в то же время тягостно. Овладев собой, он произнес:
— Почему ты перестала бывать у меня?
— Хватит. Все кончено… — сказала она тихо, сжимая в руках черную плетеную сумочку.
— Может, для тебя кончено, а для меня — нет. Ты сделала меня слепым, а я скрыл твое преступление. Хотел быть великодушным… А теперь, выходит, я надоел тебе?
Чеберяк вспыхнула. Ноги ее налились свинцом, сердце судорожно забилось. Мифле явно чем-то угрожал, но чем?
— Так ты для этого меня позвал к себе?
— Нет, не для этого…
— А для чего же?
— Посиди, узнаешь. — Павел не спешил. Он вынул портсигар, тонкими пальцами достал папиросу, не торопясь закурил, медленно выпуская дым изо рта. Какая-то судорога искривила его лицо, и он до крови закусил губу.
Вера молча наблюдала за ним.
Наконец Павел сказал, отчеканивая каждое слово:
— Мне известно, что мальчика убила ты, я это знаю достоверно… А ты болтаешь повсюду, будто это сделал я.
Веру передернуло.
— Молчи! Откуда ты можешь это знать?! — закричала она. А после небольшой паузы опять истерически воскликнула: — Молчи!
Он холодно ответил:
— Я не стану молчать. Ты хочешь от меня избавиться, знаю… Боишься меня…
Вера пошарила в сумочке. Нащупав то, что искала, вынула небольшой револьвер и поднесла его к невидящим глазам Мифле.
— Что это, знаешь? — прошептала угрожающе она над его ухом.
— Нет, не знаю.
— Ты будешь молчать, понял?
— Нет, — мотнул Мифле головой и протянул к ней руку.
Побледнев, Вера отступила, рванула дверь и выскочила на улицу. Она успела еще услышать догнавшее ее за порогом ругательство.
Задыхаясь, неслась Вера Чеберяк по улице. Внезапно она остановилась и сквозь зубы процедила:
— Наглец!
В старой потрепанной курточке, из-под которой виднелась измятая рубашонка, навстречу бежал Женя.
— Мама! — крикнул он еще издали.
— Что, сынок?
— Мама, снова пришли. И снова тот…
— Кто?
— Тот, из полиции.
Вера взяла мальчика за плечи, слегка подтолкнула его.
— Беги и скажи, что не нашел меня.
Женя стоял растерянный, не двигался с места.
— Почему стоишь? Беги!
— Нельзя, мама, боюсь. Я боюсь! Он сказал, что заберет меня и папу…
— Пойди скорее, говорю! Иначе… — она замахнулась кулаком.
Но Женя не пошел. Он упал на сырую землю и закричал:
— Боюсь, мама! Ночью Андрюша душил меня… Мама, боюсь!
— Молчи!
— Боюсь, мама. Я ничего никому не расскажу, никому, ей-богу! — и мальчик перекрестился.
Неожиданно Вера решила, что пойдет домой и уж потом поговорит с Женей как следует. Она как-нибудь да выкрутится, не впервой. Опять, значит, евреи подкупили шпиков, снова напали на след…
