Взяв сына за руку, Чеберяк повернула к дому. О, она знает, как действовать! Голубев со своими молодчиками не оставит ее в беде…
Она оглянулась — никого, кроме нее и Жени. Достав из сумочки револьвер, она сунула его мальчику в руку.
— Не трясись так, дурачок. Возьми и брось это туда, в ров. Вон туда, видишь? Побыстрее, не бойся.
Дрожа от страха, мальчик взял из рук матери револьвер, подбежал к забору и, оглянувшись по сторонам, забросил его. Раздался всплеск воды, и мальчик вернулся к матери. Она обняла его, прижала к себе, и они пошли рядом.
Муж успел одеться, обе девочки — Людмила и Валя, — босые, в одних рубашонках, стоят возле отца и, не отрывая взгляда, смотрят на жандарма.
Тот, вальяжно развалившись в кресле у стола, что-то писал. По бокам стояли еще два жандарма.
— Что случилось, господин полковник? Что вы там пишете? — испуганно спросила Вера. — Мои дети ничего не знают, ничего!
— Успокойтесь, мадам Чеберяк, во-первых, я — подполковник.
Вера смущенно улыбнулась.
— …во-вторых, мадам Чеберяк, я не разговаривал с вашими детьми, я только поинтересовался у вашего мужа, где вы пропадаете.
— Мой муж ничего не знает и ничего не понимает, — пренебрежительно взглянув на супруга, сказала Вера. Тем временем тот скорчил жалостливую гримасу. — Он болеет, бедняжка, всю ночь стонал…
— Пойдете с нами, — строго прервал ее подполковник.
Увидев, как мать подыскивает, во что бы переодеться, обе девочки и мальчик подняли крик.
— А ну отступись! — рявкнул на детей жандарм. — Вам, голубки, впервой, что ли, видеть, как сопровождают вашу мать…
Дети заплакали еще пуще. Жандарм сделал знак отцу, и тот, жалко ссутулившись, подошел к плачущим детям и привлек их к себе.
— Можешь идти, Вера, я присмотрю за ними.
Дети плакали, а Вера Чеберяк, одетая теперь в старомодное пальто и шляпу, натянула перчатки и кокетливо обратилась к Кулябко:
— Ну, господин полковник, ведите меня в свой департамент… — И повернулась к детям: — Не плачьте, голубки мои. Я скоро вернусь.
…— Что ж, Вера Владимировна, мы снова с вами встретились. Вы, как религиозная женщина, вероятно, верите в перст божий? И понимаете, что к чему?
Так начал разговор с Верой Чеберяк следователь по особо важным делам Киевского окружного суда Василий Иванович Фененко.
Вера застыла в молчании, будто бы внимательно разглядывая его гладко зачесанные, насаленные фиксатуаром волосы и искусно подкрученные кверху усики.
— Что вы так смотрите на меня, Вера Владимировна?
— А что, нельзя? Вы мне очень нравитесь, — простодушно ответила она.
— Так, значит, нравлюсь, говорите?.. — Следователь поднялся, прошелся по комнате. — Об этом я до сих пор и не подозревал. А ведь сколько раз с вами встречался…
— Я вам, Василий Иванович, не раз об этом говорила…
Пощипывая кончики усов, следователь перебирал бумаги. Вытащив наконец нужную бумагу, Фененко произнес:
— Здесь сказано, что Андрея Ющинского убили в вашем доме. — Он помолчал немного. — Что вы можете сказать по этому поводу?
Вера вынула из сумочки платочек, вытерла уголки губ, сморщила свой красивый матовый лоб. Удивленно пожав плечами, вместо ответа спросила:
— Скажите, пожалуйста, Василий Иванович, сколько раз вы меня уже допрашивали и сколько раз вынуждены были отпускать?
— Теперь совсем другое дело. Вы убили невинного ребенка. — Следователь достал папиросу из портсигара, лежавшего на столе, и закурил: — Вы слышали, что я сказал, мадам Чеберяк?
— Я не глухая, Василий Иванович. Кто вам наговорил такое?
— Наши сыщики предоставили нам достоверные сведения.
— Ваши сыщики… Чепуха! Они подкуплены евреями.
— За оскорбление наших служащих вы будете привлечены к ответственности.
— Василий Иванович, вы прекрасно знаете, что я не из пугливых.
— На сей раз ваша храбрость ни к чему. Следы чудовищного преступления ведут к вашему дому.
— Свежеиспеченная ложь киевского сыска…
Следователь прошелся по комнате, выплюнул размокшую папиросу.
— Сам Плис-Сингаевский — единоутробный братец ваш — свидетельствовал об этом.
— Он никогда бы не предал меня.
— И министерская голова ваша, Рудзинский, письменно признался.
— Неправда!
— Рыжий Ванька — Латышев…
— Ложь. Он не станет клеветать на меня.
Следователь вскочил, рассвирепев, быстро зашагал по кабинету.
— Все, по-вашему, ложь и ложь… Святая душа, богобоязненная монашка ты, Вера Владимировна! В соседней комнате дожидается слепой, он все о тебе расскажет, и правда всплывет, как всплывает жир на холодной воде.
— Не имеете права мне тыкать, Василий Иванович, — твердо сказала Чеберяк и, сверкнув глазами, добавила: — Мне известно, куда подать жалобу, господин судебный следователь по особо важным делам.
Подавляя в себе бешенство, Фененко одернул лацкан мундира. Чеберяк заметила его состояние и злорадно улыбнулась:
— Не стоит нервничать, Василий Иванович. Вы ведь знаете меня.
— Именно потому, что знаю о вас слишком много, я верю донесениям своих служащих.
— Так ведь они же русские люди… — рассмеялась Вера, обнажая ослепительно белые зубы.
— Что ж из этого следует?
— Они знают, как знаете и вы, что Ющинского убили евреи…
— Это ваша выдумка, чтобы скрыть правду…
