– О, там была табличка, знаешь ли. Там повсюду такие. – Она говорила небрежно, но затем выражение ужаса исказило черты ее лица, и она выдохнула: – О, теперь я поняла! Альберт, на табличке было написано: «Опасность!»
Джайлз и судья Лоббетт шли по обе стороны от доктора Уиллера. Все вместе, покинув длинный зал пивной «Собака и фазан», они направились через лужайку к Дауэр-хаусу. Было еще сравнительно рано. Следствие длилось едва ли полчаса, поэтому вся деревня до сих пор обсуждала в пабе произошедшее.
Утро было очень солнечным, хоть и холодным для конца мая; последние майские цветы дрожали на холодном ветру.
Доктор Уиллер говорил без умолку. Он обнаружил в судье Лоббетте идеального слушателя. У американца был великий дар интересоваться всем, с чем он соприкасался, а доктору как раз до безумия хотелось поделиться мнением.
– Это экстраординарное дело, – говорил он. – Я, вообще-то, не люблю пасторов. Мыслят они слишком узко. Но Свитин Куш совершенно другой породы, вы же понимаете? Я знал его с тех пор, как приехал в эту часть страны тридцать лет назад. Помню, лечил его всего один раз. От растяжения сухожилия в ноге. Более здорового, бодрого старика я в жизни не видывал. И все же он забивает себе голову какой-то чушью, воображает незнамо что, а потом идет и сносит себе голову.
– Значит, не было никаких следов болезни? – Судья Лоббетт покосился на доктора.
– Абсолютно нет, сэр! – решительно отверг тот. – То же самое я сказал и Топлиссу в суде. Ничто не мешало пастору прожить еще лет двадцать в полном здравии. И все же наличие опухоли – это одна из самых распространенных форм заблуждения, – продолжал он. – Я всегда приписывал это тому факту, что страх воздействует на органы пищеварения сильнее, чем другие эмоции. Когда человек боится, что у него злокачественная опухоль, то найдет в себе достаточно физических подтверждений этому. Как жаль! Ему стоило просто прийти ко мне, я мог бы его успокоить. Бедняжка Бидди! – продолжал он. – Боюсь, ей трудно будет с этим смириться. Они были большими друзьями, она и этот старик. Он сделал все возможное, чтобы заменить ей вашего отца, Джайлз.
Джайлз не ответил, а вот Лоббетт кивнул:
– Моя девочка сейчас с ней, в Дауэр-хаусе. Они обе прекрасно ладят. – Он наклонился и бросил камешек Глупышу, который во время дознания ждал Джайлза в пабе, а теперь беззаботно резвился в дорожной пыли. – Ну что за глупое создание, просто удивительно, – заметил он, когда пес бросился в погоню за камешком, но, передумав на полпути, вернулся, чтобы спокойно последовать за ними, водя носом по земле.
– Самое глупое то, – оглянулся доктор, – что я не верю, будто он может что-то учуять.
Лоббетт рассмеялся:
– Это пес Кэмпиона, не так ли?
– Говорят, какова собака, таков и хозяин, – кивнув, сухо заметил доктор.
Когда они добрались до Дауэр-хауса, то увидели за воротами маленькую машину мистера Кэмпиона. Сам молодой человек склонился над открытым капотом, весь раскрасневшийся, разгоряченный. Марлоу и Бидди с Изопель наблюдали за ним с крыльца.
– Эй, он вернулся! – И Джайлз заторопился туда, к машине, где Глупыш уже лежал кверху брюхом, дергая всеми четырьмя лапами.
Пока двое старших мужчин медленно шли по направлению к остальным, из почтового отделения, служившего также деревенской лавкой, выскочил крупный мужчина со светлыми волосами, подстриженными так коротко, что он казался почти лысым, и поспешил к ним.
Это был мистер Кеттл, деревенский «чужак»: он не был жителем Саффолка, но родился вроде бы в Ярмуте, в добрых сорока милях отсюда. Его чрезмерная вежливость и при этом успешность сделали его самым непопулярным человеком в деревенской общине. Он жил с дочерью, молодой женщиной с кислым лицом, такой же белокожей и дряблой, как он сам. Вместе они управляли не только почтой, но и единственной на шесть миль вокруг лавкой. Величавой поступью он прошелся по высокой траве лужайки и выскочил на дорогу в двух шагах впереди судьи и доктора.
– Вам письмо, сэр, – с придыханием произнес он с норфолкским акцентом и манерностью. – Только что второй раз доставили почту. И я, высунув голову из двери, сэр, сказал своей дочери: «Вот идет новый сквайр». – Последнюю фразу он произнес с неприкрытой лестью, и это выглядело чуть ли не тошнотворно. – А моя дочь, сэр, она сказала: «Отнеси ему письмо, папа». Так я и сделал. Мы держим славный магазинчик, сэр, и, если вам что-нибудь понадобится, сэр, мы будем только рады организовать доставку!
Закончив говорить, он передал судье квадратный белый конверт и замер с нелепой ухмылкой на лице, сложив вместе свои белые руки.
Судья, который слушал эту речь в некотором замешательстве из-за того, что его уши не привыкли к смешению двух разных акцентов – притворному и естественному, – полез в карман. Как и многие другие путешественники, приехавшие в Европу, он помнил надежное правило: «Если сомневаешься, просто дай на чай».
Но мистер Кеттл, решивший проявить услужливость любой ценой, гордо отказался от предложенной монеты:
