Несуразица в части забвения бездеятельности, как относительно самостоятельной, противопоставляемой активному поведению, формы существования человека,
Игнорирование бездеятельности в общесоциальных науках экстраполируется и на правоведение, в том числе на уголовно-правовую науку. Так, В.Б. Малинин, оценив взгляды В.С. Прохорова о различении сложного и элементарного действия[495], В.Д. Филимонова — о том, что «правильнее было бы говорить не об общественно опасном действии, а об общественно опасной деятельности»[496] и Н.Ф. Кузнецовой — о целесообразности официальной замены категории «действие» понятием «деятельность»[497], делает парадоксальные выводы: 1) «если можно отделить действие от бездействия, действие от закономерностей природы, то перед нами действительно действие, если нет — это деятельность»[498] и 2) «деятельность — это совокупность движений, актов бездействия человека, а также использование сил и закономерностей природы с целью достижения определенной цели»[499].
Если продолжать эту логику, то нужно отказаться от упоминания о пассивном поведении и на микроуровне, предложить поглощение понятия «бездействие» термином «действие». Наша оценка этой логической неувязки состоит в следующем: категория «деятельность», взятая как обобщенный фрагмент практики, как антитеза сознанию, произвольно либо некритически выводится за эти онтологические и гносеологические рамки без корректировки содержания; и в иной плоскости искажает, сужает жизнепроявление человека до одной формы — активной. Вот и у В. Б. Малинина рассуждения о сложностях активного вида поведения привели к поглощению закономерностей природы, и бездействия.
Разработка теории бездеятельности наиболее ожидаема в учении о множественности преступлений и при анализе международной преступности[500]. Ведь именно здесь оценивается многоэпизодная преступная практика. Для проверки наших предположений обратимся к двум наиболее известным и обстоятельным работам отечественных ученых[501]. Оба издания отличаются высокой научностью, обилием цитат и мощным справочно-библиографическим аппаратом, авторы стремятся выявить и оценить максимально возможное число фрагментов учения о множественности.
Даже беглого просмотра достаточно, чтобы уверенно сказать, что упоминания о деятельности либо бездеятельности в книгах отсутствует. Да, это невозможно в рамках классического уголовного права, ориентированного на преследование обособленных актов поведения. Но дерзать доктрине надо и можно. Не в стиле нарциссовского упрямства, etiam si omnes — ego non[502], а на базе и в развитие накопленных знаний, в русле практических требований и с соблюдением осторожности в прогнозах. Категорию множественности можно считать соответствующей философскому уровню «особенного»; она есть перевал между единичным (действием и бездействием) и общим (деятельностью и бездеятельностью). Этот институт — свидетельство социологичности уголовно-правовых установок, уступки криминологическим требованиям, смычки с жизнью. В его дальнейшем развитии можно видеть и залог будущей криминализации бездеятельности. Но эта перспектива — из разряда весьма отдаленных вероятностей.
Теоретически же такую возможность нельзя исключать даже на сегодняшнем мыслительном материале. Это суждение мы обоснуем следующими аргументами.
1. Знатоки института множественности говорят о предпочтительности социальных перед чисто юридическими критериев выделения ее форм. По Ю. А. Красикову это — «структура общественно опасных и противоправных деяний»[503], а в представлении В. П. Малкова — социальные данные, подчеркивающие характер поведения субъекта при совершении преступления[504].
2. Многие криминалисты высказываются за линию поведения или жизни в сфере преступного промысла[505].
