Он ожидал взрыва ужаса, но Лиза сидела неподвижно, понурив голову.
Баграм подошел к молодой женщине и легко коснулся ее плеча.
– Устала?
Лиза молчала.
Баграм, тревожно переглянувшись с сестрою, с трудом опустился на пол.
– Ты устала, Рюкийе?
Лиза медленно кивнула и вдруг повернулась к Баграму так резко, что он невольно отшатнулся.
– Устала?.. Да. Я жить устала! Понимаете? Устала быть добычей! Меня можно купить и продать, бросить в постель и выгнать из нее, прижать и оттолкнуть, избить, убить, отомстить кому-то через меня… Но при чем тут я? Что мне-то за дело до Гиреев и Мансуров? Да, может, Сеид и не вспомнит обо мне больше ни разу, а этот безумец станет терзать меня только за то, что семя Гиреев проросло в моем лоне… Я хочу быть сама по себе, нести свою вину, а не проклятие неизвестного мне рода! Не хочу расплачиваться за чьи-то грехи! Хочу сама выбирать, сама прощать или не прощать, сама! Когда все это кончится, эффенди?
– О дитя! – Тихий печальный вздох был ей ответом. – Но ведь все это только начинается…
Его слова оказались подобны последнему удару, который добивает жертву. Лиза умолкла, прильнув к Баграму, а он едва слышно зашептал, словно опасаясь нарушить тишину, воцарившуюся в хижине:
– Несчастье твое и счастье в том, что ты родилась женщиной, Рюкийе. Время наше к женщине сурово… Да и есть ли, было ли, настанет ли милостивое к женщине время?! Она извечно жертва, но и властительница, добыча и охотник, отчаяние и радость, смерть и казнь, ненависть и любовь. Каждая слеза – рана в твоей душе, каждая потеря – седая прядь в твоих волосах. Мужчины, дети, грозы, улыбки, рассвет, цветение трав, волна морская или опавшие листы – это все ты, Рюкийе. И это есть. И это будет всегда. И это только начинается!
Баграм снова и снова нашептывал что-то бессвязное, успокаивающее, блаженно-ласковое, пока Лиза, медленно всхлипывая, будто наплакавшееся дитя, не прикрыла сонно глаза.
Баграм с облегчением вздохнул, но в этот миг щелястая, плохо сбитая дверь распахнулась и на пороге появился чернобородый, угрюмый человек в поношенном бешмете.
Ахмет Мансур!
Там, за его спиной, был солнечный свет, и птичий гомон, и лесная прохлада, и звон ручья, и жизнь, а он стоял в дверях – черный, будто вестник смерти…
Гюлизар-ханым, схватившись за сердце, сжалась в комок в своем углу, а Лиза и Баграм так и сидели, прижавшись друг к другу, уставившись на бесстрастное, словно и впрямь неживое лицо Ахмета. В левой руке он держал мешок из узорчатого атласа, в правой – ятаган.
– Я пришел оказать тебе услугу, Рюкийе-ханым, – произнес Ахмет так спокойно, что у Лизы немного отлегло от сердца.
– Какую же? – прошептала она.
– Мне известно, что тебе неугоден плод, который ты носишь. Я пришел избавить тебя от него.
Лиза молчала, ничего не понимая, как вдруг Гюлизар-ханым вскочила, потрясая кулаками.
– Это Чечек! Нечестивица! Шелудивая ослица! Грязная слизь! Обглодыш собачий!
Она еще долго вопила бы, вне себя от злости, если бы изумленный Ахмет не взмахнул угрожающе ятаганом:
– Замолчи, женщина! Что за джайган[110] в тебя вселилась?
– Я говорю об этой продажной твари, о твоей пособнице, которая выдала нас тебе! Вместо того чтобы сказать господину, куда мы пойдем, она донесла тебе. Да будет проклятие небес над вами обоими! А ты, Ахмет Мансур, признайся-ка, чем купил валиде Сеид-Гирея? Или она предпочла твои зловонные объятия ласкам благородного султана?!
Похоже, Ахмет был так ошарашен, что даже не замечал оскорблений, которыми осыпала его армянка. Лицо его приняло растерянное выражение; он непонимающе переводил взгляд с Гюлизар-ханым, которая рыдала, ломая руки, на Баграма, который, очевидно, кое-что понял из этих несусветных выкриков, потому что поднялся на ноги и, подойдя к сестре, посмотрел в глаза:
– Что все это значит, Гоар? Откуда Чечек могла узнать о том, что мы замыслили?
Гюлизар-ханым попыталась увернуться от его сурового взора, но глаза Баграма так и впились в нее, подавляя волю, принуждая подчиняться, отвечать… хотя сейчас-то, по всему было видно, она предпочла бы откусить себе язык, лишь бы вернуть обратно сказанное.
– Она нас подслушивала, – наконец пролепетала Гюлизар-ханым. – Чечек стояла за дверью, когда мы разговаривали в мыльне Рюкийе…
– Но ты же уверяла, что она уже спит! И как она могла догадаться, что надо подслушивать?
– Я ее предупредила, – отерла пот со лба Гюлизар-ханым. – По пути в опочивальню Рюкийе… Но ты шел почти следом, и я только успела шепнуть, чтобы она караулила за дверью мыльни, а потом сказала бы господину, мол, Рюкийе уговорила тебя с помощью Джинджи-китап выведать пол будущего ребенка и унять ее страдания: тошноту и рвоту. И я опасаюсь, что это может повредить плоду, а потому нас нужно перехватить возле разрушенной сакли Давлета. А она… а она…
– Гоар! – простонал Баграм, лицо его побагровело от ярости. – Как ты могла?! Ты предала нас!
