Гюлизар-ханым тоже постаралась вычеркнуть из памяти события того страшного дня и все им предшествующее. Она словно бы начисто забыла, что сама, хоть и против воли, подсобляла Лизе, и вела себя так, будто выкидыш, который все же произошел, – великое несчастье для них обеих.
Она теперь, кажется, была обуреваема одним желанием: поскорее исцелить Рюкийе, чтобы султан вновь мог возлечь со своей наложницей, к которой вожделел по-прежнему.
– Наверное, любовь к тебе помутила его разум! – ворчала старая армянка. – Разве он поверил бы иначе побасенкам Гюрда?
Лиза прикусила губу. Гюлизар-ханым успела кое-что рассказать ей об этом человеке!
Гюрд и правда оказался русским, но по крови, только по крови. Этот ярый газий[114] дал бы выпустить ее по капле, лишь бы окончательно уподобиться тем, с кем прошла его жизнь и чью веру он исповедовал мало сказать истово – самозабвенно и фанатично!
Отец его был убит во время татарского набега на донскую станицу, а беременную мать, которую звали Аннушкой, продали в Солдайю[115] богатому армянину. Через несколько месяцев родился младенчик. Мать нарекла его Дмитрием, однако не судьба ему была зваться сим христианским именем! В ту пору искали кормилицу для новорожденного Сеида, младшего сына Алим-Гирея, и армянин, хозяин Аннушки, привел ее в султанский дворец. Пригожая и грудастая молодичка с первого взгляда полюбилась всем, а пуще других будущему хану Кырым-Адасы. Бог весть, добром или силою принудил он ее перекрутиться в веру Магометову, принять новое имя – Эмине, потом подвергнуть сына сюннету и наречь его Гюрд, что по-турецки значит «волк», однако она стала не только кормилицею Сеид-Гирея, но и возлюбленною подругой Алим-Гирея, разделившей и славу его, и бесчестие и уже на склоне лет удалившейся с ним в изгнание. И как Эмине была неразрывна с Гиреем-отцом, так Гюрд, которого прозвали Беязь, то есть Белый, за светлые волосы, неотступно находился при Гирее-сыне: вместе с ним воспитывался в Румилии под ласковым надзором Гюлизар-ханым; с ним вместе путешествовал по Оттоманской империи, а после даже по Польше. С ним вместе отличался в набегах на Молдавию, Украину и даже Россию, родину предков своих. С ним вместе рубил головы гяурам, и заветная сабля Джамшида, хранителем коей он служил, казалась в руке Гюрда не чужеродным предметом, а как бы продолжением его длани, ибо только ему было полностью послушно сие своенравное и опасное оружие. Узнай про это Лиза раньше, она возненавидела бы Гюрда. Но теперь сильнее оказалось любопытство: почему он спас ей жизнь?
Даже если Сеид-Гирей и не поверил словам Гюрда, будто люди Мансура случайно обнаружили один из потайных ходов, ведущих в Хатырша-Сарай, проникли в опочивальню Рюкийе и похитили ее, а Эбанай с Гюлизар-ханым бросились вдогон и тоже угодили в ловушку, если и заметил крупные белые стежки, коими была шита вся эта история, то не позволил подозрениям проникнуть в свою душу. Не так-то просто было бы ему расправиться с Гюрдом: войска в Эски-Кырыме были накалены, потому что дворцовая казна пустовала, солдаты многие месяцы не получали жалованья. Сеид-Гирею фирманом Порты запрещалось участвовать в воинских походах и набегах на богатые северные земли; он давно был лишен своей доли военной добычи, а содержание, ему назначенное, Керим-Гирей давно не выдавал: в Бакче-Сарае жили расточительно… Сейчас Сеид-Гирею самому было впору отправиться в горы и леса разбойничать!
Что же до отношений с Рюкийе… Одни только мысли о том, что довелось ей испытать в Мансуровом плену, конечно, воспламеняли Сеид-Гирея, и он не раз уже был готов явиться к Рюкийе-ханым, чтобы изведать ее ласки, но все женские болезни вселяли в него, как, впрочем, и в других мужчин, неодолимую брезгливую робость; и он ждал ее выздоровления, мучительно борясь с желанием и наслаждаясь этим мучением, как всякий безумец…
Шли дни. Закатился август, но жара стояла невыносимая. За все лето не выпало ни капли дождя, трава кругом пожухла, на буках начали желтеть листья. Тонкий запах увядания врывался по утрам в опочивальню Лизы, и сердце ее волновалось и томилось…
Постепенно отчаяние завладело Лизой. Неподвижное, однообразное заточение все в той же комнате сделалось вовсе непереносимым. А с некоторых пор ее вдруг начали донимать детские голоса. Вернее, то был один голос: лепет совсем маленького ребенка, смех или заливистый плач, то днем, то среди ночи, громче всего слышный со стороны покоев Чечек. Лиза была уверена, что ей мерещится, и даже не решалась сказать об этом Гюлизар-ханым, опасаясь, что старая армянка подтвердит, будто это один морок, а стало быть, Лиза и сама начала сходить с ума.
Однажды плач донимал ее особенно сильно. Как ни гнала от себя Лиза воспоминания, в голове невольно звучали те три исполненных смертного ужаса вопля, кои слышала она в старой баньке… Плач, доносившийся до нее сейчас, тоже сделался вдруг отчаянным, задыхающимся.
