– Как смеешь ты так разговаривать с сенатором и префектом, преторианец? – продолжал бушевать Сульпициан, однако понимая, что такой тон не доведет его до добра.
– Не кричи, старик, мы тебя хорошо слышим! – сухо проговорил трибун Гортензий Прим.
– Император покарает вас за дерзость!
– Правда? Ну что ж, посмотрим. Как только вернутся наши делегаты из дворца, ты, Сульпициан, сможешь предъявить нам претензии заново. Но, наверное, ты этого делать не станешь.
– Какие делегаты? О чем вы тут говорите? – нахмурился Сульпициан.
– Мы отправили триста наших товарищей поговорить с императором Пертинаксом и донести до него наши требования, – нагло ухмыляясь, произнес трибун Туллий Криспин.
– Ваши требования императору? – удивился префект такому неслыханному нахальству.
– Почему бы и нет? Ведь у тебя, префект, есть какие-то требования для своей нормальной жизни – виллы, деньги, любовницы? Почему у преторианцев не может быть требований?
– И чего же вы хотите? – пытаясь успокоиться, сказал Сульпициан, надеясь, что в будущем он сможет отомстить этим наглым трибунским рожам.
– Благосклонности августа, только и всего!
– А разве вам ее мало?
– Благосклонности у императоров никогда не бывает много! – философски заметил Гортензий Прим.
– Скажите ваши просьбы, или, как вы их называете – «требования» мне, я передам их императору. Возможно, я смогу решить что-то прямо сейчас, – продолжал Сульпициан, выполняя приказ Пертинакса убедить преторианцев успокоиться.
– Нет, префект, прости, но ты ничего сейчас не решаешь! – по-дружески хлопнул Сульпициана по плечу Туллий Криспин и на белоснежной тоге остался след нечистой руки. – Все сейчас решается на Палатине. Возвращайся назад, в город.
– У меня приказ от императора, я не уйду из каструма.
– Хорошо, тогда жди возвращения наших делегатов. Твои вигилы, наверно, умирают от жажды. Мы могли бы поделиться с ними вином. Но только чуть-чуть.
– Как твое имя, трибун?
– Флавий Гениал.
– Так вот, Флавий Гениал, вы тут совсем распустились. Куда только смотрит Эмилий Лет? И городские когорты тоже хороши! Во всем равняются на вас! Только вигилы строго выполняют свой долг! Никакого вина им не надо!
– Ну, нет, так нет, нам же больше достанется. А по поводу Эмилия Лета мы и сами не знаем, куда он сейчас смотрит. Может, в сторону Стикса? Ха-ха-ха! Ладно, жди, префект, а мы пока пойдем.
Сульпициан вернулся к своему паланкину. Вигилы подозрительно смотрели на воинственное поведение преторианцев, которые, несмотря на общую расхлябанность, подпитие, были все облачены в доспехи, держали поднятыми штандарты своих когорт с изображением крылатой Виктории,
Ни один из трех трибунов городских когорт не подошел к префекту, да и рядовые воины когорт старались обходить его стороной, и Сульпициан предположил, что в отличие от бесстыдных преторианцев они сожалеют о своем присоединении к беспорядкам и именно поэтому стыдятся показаться на глаза. Тем не менее Сульпициан решил немедленно сместить всех трех трибунов, как только все закончится. Он уже в уме набросал план мести, который вечером собирался передать императору. Согласно нему следовало позвать к Риму регулярные войска дунайских легионов, чтоб под их давлением провести реформу преторианской гвардии. И еще он думал о том, что надо как можно скорее убедить Пертинакса объявить наследником своего сына, это сразу поможет укрепить трон.
Чтобы не видеть ставших ему отвратительными преторианцев, бесцеремонно подходивших близко к паланкину и заводивших шутливые разговоры с вигилами, Сульпициан задернул занавески паланкина и сидел злой, кляня эпоху, в которой старый сенатор вынужден терпеть притеснения со стороны гвардии.
Ворча и размышляя, Сульпициан и не заметил, как прошло целых два часа. Из задумчивости его вывел шум. Префект вышел из паланкина и резко побледнел от увиденного. Вигилы в страхе сгруппировались вокруг паланкина, не в силах отвести взгляда от входящих в каструм трехсот преторианцев. Гвардия шла стройно, бряцая оружием, сомкнув щиты. Впереди шли два центуриона, один из них нес на копье голову Пертинакса. Курчавая черная борода императора была вся облеплена сгустками крови и сидевшими на них мухами. Кровь уже начала сворачиваться и толстыми густыми каплями медленно стекала по древку на руку центуриона.
– Император Публий Гельвий Пертинакс пожаловал к нам в каструм! – крикнул второй центурион. – Он хочет нас обрадовать тем, что наконец-то мертв!
