Когда-то тут Дзержинский по соседствуВ такой же камере, как я сейчас, сидел,Потом он передал нам по наследствуОрловский каторжный центральный беспредел.Он, как и я, тут тоже ел баландуИ серый хлеб тюремный с запахом мышей,И за сто лет российскому талантуНе посчастливилось исправить ход вещей.Лишь электричество сменило свечку,Парашу – более комфортный унитаз,Да радиатор отопленья – печку,Но та ж решётка, в двери всё тот же глаз.Всё тот же устоявшийся векамиОрловский фирменный тюремный колорит,И так же, как тогда, сквозь зубы с вамиТюремный важный надзиратель говорит.Сиделец здесь не знает уваженьяИ силу злобную всем хочет показать,Но мазохистски терпит униженья —За дух бунтарский могут наказать.И этот дух, накопленный веками,Свисает грузно здесь со стен и потолка,Он давит сердце грязными рукамиВсех: выводного, надзирателя, зэка.<p>Сто девятнадцатая камера</p>Сто девятнадцатая камера,От угла двенадцатое окно.Время спрессовалось и замерлоДля меня. Лишь за решёткой текло.Больно! Мыслей поток рвёт голову,Бьётся об стены, решётки и пол.Расплескавшись каплями олова,Прожигает душу мою, как стол.И крутится страшное месиво,Сердце сжимает и бьётся в висок.Чем всё закончится? Знать если бы,Как заглянуть бы вперёд, хоть в глазок?Но нет. Здесь в глазок только вижу яЛишь отраженье решётки в окне…Замерла, вся сплющилась жизнь моя,Плавится и прогорает в огне.Сто девятнадцатая камера,От угла двенадцатое окно.Время спрессовалось и замерлоДля меня. Я за решеткой, в СИЗО.<p>Следователь и прокурор</p>Как бы забраться мне в душу,И что в ней есть мне в укор,
