«Уже писала тебе, что познакомилась с отличной командой морского катамарана. Капитан профессионально занимается подводными съёмками, что меня особо радует, самой это делать давно не под силу. Собираемся утром уйти из Брисбена в Куктаун с заходом на острова. Цель – Большой барьерный риф. Очень надеюсь на подводные кадры, конечно, сама погружаться не стану, а вот с маской поснимаю рифы и живность. Планируем путешествие совершить за две недели. Пришлю итоги, когда вернусь на базу – маяк».
Пока это письмо последнее, а прошло уже более двух месяцев. От Тома тоже вестей нет. Может статься, он пошёл на катамаране с ними. Моя подруга словно растворилась в привлекавшей её стихии – воде. И почему она так грезила водой, стремилась в открытый океан подальше от берега? Упивалась ливнями, бушующим морем, огромными волнами. Никогда не понимала моего страха перед мощью и коварством стихии. Есть надежда, что уникальная природа тех дивных мест заставила подругу изменить первоначальный план и продлить поход, а сообщить об этом не удалось. Можно было бы представить себе и романтичный финал этой истории, но принимая во внимание её преклонный возраст… Я верю в благой исход морского путешествия, но внутри так неспокойно, так тревожно…
И вот вчера письмо от Тома. Невероятно, какая-то мистика. По настоянию Риты (ей перечить – себе дороже), они подошли к одному из маленьких необитаемых островов Вонамби (в переводе это Радужный змей) – самому загадочному месту рифов, известному как второй Бермудский треугольник. Обычно туда не заходят ни туристы, ни дайверы, это и для местных издавна табу: там таинственным образом пропадают люди, лодки. Никто не знает, что с ними происходит и никогда не находят никаких останков. Всё шло на редкость хорошо: и солнечный день, и море спокойно и приветливо. Капитан, превозмогая страх и рискуя, ненадолго погрузился и снял потрясающие кадры. Рита порадовалась такой удаче и с аппетитом позавтракала, внимая страшноватым рассказам команды о необыкновенных случаях вокруг Вонамби. Кое-что записала в блокнот. Развернулись, чтобы больше не отклоняться от намеченного пути, и спокойно пошли дальше. Риту с тех пор никто не видел.
В полутёмной маленькой комнатке на узкой кровати лежал старый болгарин-чабан Митко. Он впервые в жизни так сильно занемог, что не вышел пасти стадо. Просто утром не смог встать. Промучился ночь то в ознобе, то в жару, бредил, в голове колотил молоток, мешал спать. По утрам он обычно умывался во дворе, а сосед спозаранку приветствовал его – это была их давняя традиция. Но сегодня Тодор не дождался соседа, заволновался и пошёл проведать. А дальше что – оповестил кого надо, чтобы нашли замену чабану, сварил кофе для Митко и пошёл к себе.
А Митко думал, что уже умер – ан нет, то был провал в беспамятство, наверное, а теперь трясёт, тело ломит, головы будто нет. Укрыться бы чем ещё. Да некому помочь. Лежит, вспоминает, хотя ему и вспомнить-то нечего: жизнь простая, не интересная, серая, пустая, вот как эта комната, где только печь, стол с лавкой и кровать, а оконце маленькое, всё некогда ветки сливы срезать, они загородили свет.
В последние два года вот только нового, что русская появилась на краю села. Дом они купили. И так повелось: когда мимо её дома Митко гонит стадо, она иногда выйдет с фотоаппаратом, с чабаном поздоровается за руку, угостит яблоком или ещё чем, а сама радуется, фотографирует ягнят, козлят. Златко – козёл-предводитель всего стада – любимец её. Он как заметит её, ни на кого не похожую, бежит и становится на задние ноги, будто служит ей. За это получает хлеб. А ещё она его научила, как собачку, «лапу» ей подавать. Ну чудная! А сама всё щёлкает фотоаппаратом и чабана не забывает. Он попросил своё фото. Так она запомнила, на следующий год привезла. Вон три снимка висят на стене – только это и есть украшение в доме.
Жарко-то как. Нет воды рядом, кофе глотнул. И провалился куда-то. Уже всё слилось: и стадо, и жена-покойница… Вот солнце взошло, солнце село, кругом степь, ровная, как стол… А больше не было впечатлений. Что было, то и видит сейчас. Никуда из Болгарии не уезжал, да и по Болгарии из своего села никуда не пришлось ездить, это вот сын теперь разъезжает: то в Варну, то в Софию, а сам под Бургасом живёт, шофёр на грузовике. Редко видятся: всё некогда сыну.
Ох, как прихватило: лихорадит его всего и что-то не так с головой, будто там стреляют. Попить бы… Просил ведь старую, чтоб не умирала раньше его. Нет, всё по-своему всегда делала, вот и ушла – ей так удобнее, а ему каково теперь одному?
