Я расскажу историю, которую слышал от своей бабушки, а потом во всех подробностях от стариков нашего хутора. Они так часто и так красочно рассказывали ее, что мне стало казаться, будто я сам был если не ее участником, то свидетелем. Будто все это случилось на моих глазах.
А связана эта история с моим дедушкой, Харлампием Прокофьичем. Только тогда он еще дедушкой не был, потому что история эта произошла много-много лет назад, тогда его еще и по отчеству звали редко, все больше по имени, по фамилии или по должности — сотник. Он был командиром вспомогательной казачьей сотни. Называлась она вспомогательной потому, что помогала Красной Армии ловить бандитов, которых оставалось много после гражданской войны. Эту сотню собирали по тревоге, когда красноармейцам нужна была подмога. Красноармейцы и милиционеры — ребята молодые, а во вспомогательной сотне служили опытные фронтовики. Мой дед, например, воевал уже десятый год (если, конечно, не считать отпусков по ранениям да кратких побывок между боями).
В ту пору шел ему тридцать шестой год и хоть был он рослый, крепкий человек, но служить бы уже не должен — и по возрасту, и по ранениям для службы не подходил, а самое главное — воевать устал!
Ни о чем он так не мечтал, как вернуться домой, повесить шашку и винтовку на стену, скинуть солдатские сапоги и пройтись босиком по теплым крашеным половицам. Сходить в баню, похлебать кислого молока, поиграть со своими тремя дочками, которых видел последний раз полгода назад. Но приказа о том, чтобы идти по домам, все не было и не было.
В погоне за бандитами зашли казаки далеко от родных станиц — в Брянские леса. Тут и застигла их зима. Зима и вообще-то невеселое время года, а когда зимуешь в чужой стороне, в сырой землянке, где со стен течет вода, да в чужих лесах, где нет привычного степного простора, а упирается взгляд, словно в забор, в частокол деревьев, и нет боев, а все ученья да ученья, и только воронье кружит над лесом да ветер воет, вот тут-то и наваливается на человека тоска. И Харлампий так тосковал, что комиссар боялся, как бы с ним от тоски не приключилась болезнь. Он следил, чтобы сотника зря не тревожили, и Харлампий все свободное время старался спать. Потому что тогда время идет быстрее и снятся всякие сны. А что могло ему сниться, если он о доме думал? Дом ему и снился.
Снилось горячее солнце и высокая трава, которую он косит звенящей косой, снились розовые стены хат и белое кипение цветущих садов, снилась степь без конца и без края, с меловыми горами на горизонте. Снилась жена, которая, ласково улыбаясь, ставит на щелястый стол в саду чугунок с наваристыми бараньими щами, и золотые головенки дочек, и как они, стуча деревянными ложками, сидят вокруг стола.
Но Харлампий просыпался и опять видел сырые бревенчатые стены землянки, а когда, накинув шинель, выходил на воздух, опять окружал его чужой темный лес, снег, истоптанный в жижу конскими копытами, и стаи галок над соснами, и снова наваливалась тоска.
Настал март. Запахло весной. Зацвели вербы. У Харлампия сон пропал. Спать не может — так домой хочется. Посев скоро, а кому сеять? Жене одной не справиться! Тогда стал он все ночи напролет ходить. Километров за двадцать от лагеря уходил. Шагает по лесным дорогам, а сам про дом думает. Все ему кажется, что за быками он идет, на плуг тяжелый налегает и отваливается от лемеха влажный пахучий чернозем.
Вот раз под утро возвращался Харлампий в лагерь. Зеленым весенним туманом охвачен лес, каждая почка набралась влаги, натужилась, чтобы скорее выбросить свежий пахучий лист.
Некурящий сотник особенно остро чувствовал все оттенки и волны запахов, которыми были полны кусты и деревья. И вдруг ветер — донес до него еле слышный запах махорки. Это не был дымок от самокрутки. Так пахнет одежда у курящих, только сами они этот запах не чувствуют.
Харлампий еще ничего не успел подумать, а тело его, привычное к войне, уже само делало все, что нужно. Он бесшумно лег в корни дерева и увидел, как из кустов вышли два человека. Первый нес винтовку со штыком.
«Часового убили, — понял сотник. — Лагерь без охраны».
Из лесу стали выезжать конные, показались подводы с тюками и тачанка. Банда прорывалась за кордон и напоследок решила разделаться с отрядом, где служил Харлампий.
Может быть, одну или две секунды медлил сотник, прижимаясь к земле. Спасительная мысль, что он не вооружен, что он один и ничего не может сделать с сотней бандитов и поэтому лучше спрятаться, мелькнула в его голове. Он понимал, что если встанет, то жизнь его кончена и не видеть ему больше ни дома, ни детей… Но там, в землянках, были его товарищи, которых не меньше, чем его, ждали дома, и жить они хотели ничуть не меньше… И он встал!
