Этого я знать не могла. А вдруг бил? Может, он вообще был домашний тиран? Промелькнуло воспоминание: мы с Клэр идем в колонне демонстрантов, сжимая в руках самодельные плакаты: «Женщина тоже имеет право! Нет домашнему насилию!» Я вспомнила, как презирала женщин, которые продолжали жить с мужиками, которые распускают руки. Трусихи, думала я. И дуры.
Неужели я попалась в ту же ловушку?
– Не знаю, – призналась я.
– Мне трудно представить, чтобы Бен кого-нибудь ударил, но нет ничего невозможного. Господи! Он даже меня заставил испытывать вину. Ты помнишь?
– Нет, – ответила я. – Не помню. Совсем ничего не помню.
– Черт! – выругалась она. – Прости. Я и забыла. Просто он как-то убеждал меня, что рыба – такое же животное, только без ног. Да он и мухи не обидит! Представить себе не могу.
Занавески колышет ветер. Где-то вдалеке идет поезд. На пристани кто-то кричит. На улице слышны ругань и звон бьющегося стекла. Я не хочу читать дальше, но заставляю себя продолжать.
У меня мурашки пошли по коже.
– Бен – вегетарианец?
– Веган, – смеется она. – И не говори мне, что ты и этого не помнишь.
Я вспоминаю тот вечер, когда он меня избил.
«Кусок колбаски, – записала я. – Горошек в густом соусе».
Я подошла к окну.
– Бен ест мясо, – отвечаю я, стараясь говорить медленно. – Он не вегетарианец. Во всяком случае, теперь. Может, все изменилось?
Снова воцарилась долгая тишина.
– Клэр? – (Она молчала.) – Клэр? Ты меня слышишь?
– Слышу, – отвечает она, и теперь ее голос звучал сердито. – Слушай, я ему позвоню. Я этого так не оставлю. Где он?
Я отвечаю не раздумывая:
– Еще в школе. Он сказал, что будет дома не раньше пяти.
– В школе? – переспросила она. – Ты хочешь сказать – в университете? Он читает лекции, да?
Я почувствовала, как во мне шевельнулся страх.
– Нет, – ответила я. – Он работает тут, в школе по соседству. Не помню, как она называется.
– И кем?
– Учителем. Химии, кажется. Он говорил. – Я чувствую вину: надо же, не знать, чем твой муж зарабатывает на жизнь, не помнить, на кого он пашет, чтобы мы могли жить в этом доме. – Я забыла.
Подняв глаза, я увидела отражение своего распухшего лица, и чувство вины улетучилось.
– В какой школе? – спросила она.
– Не знаю, – ответила я. – Он мне не говорил.
– Как – никогда?
– Сегодня утром точно, – признаюсь я. – Для меня это все равно что никогда.
– Прости, Крисси. Я не хотела тебя расстраивать. Просто я тут… – Она умолкла на полуслове, явно передумав что-то говорить. – А можешь узнать, как называется школа?
Я вспомнила о кабинете наверху:
– Думаю, да.
