А теперь по существу спора. Господа из ФРГ весьма снисходительно относятся к преступлениям, совершаемым против человечества их друзьями, — я говорю о таких преступлениях, как геноцид в Южной Африке, варварская война США против Вьетнама, нападение Израиля на арабских соседей. Так вот, об убийстве тысяч людей их печать сообщает всего в нескольких строках как о чем-то несущественном. Когда же мы с оружием в руках защищаем нашу государственную границу, их мнимая совесть сразу восстает. На самом же деле ими движут совсем иные чувства — бессилие и ненависть, ненависть против мощи нашего оружия, ведь оружие это мешает им осуществлять враждебные нашей республике цели.
— Злобный вой врагов — это не главное, — замечает Вагнер.
— Согласен. Но это имеет непосредственное отношение к теме, ибо помогает докопаться до истины… Итак, смотрите. Мы никому не угрожаем, не собираемся ни на кого нападать, защищаем границы нашего государства и вдруг почему-то начинаем сомневаться, следует ли в этом случае пускать в ход оружие. Сомнения эти были бы вполне оправданны, если бы существовал гуманизм в так называемом чистом виде. Но разве это гуманизм, если промедления и колебания в решающий момент могут привести к гибели наших товарищей, а им ведь жизнь тоже дана только одна.
Придавив каблуком окурок сигареты, Рошаль подходит к Цвайканту и смотрит ему в глаза:
— Если я вас правильно понял, вы хорошо осознаете, какие нужно делать выводы из всего вышесказанного.
Философ улыбается:
— Я вырос и воспитывался в нашей стране и по обсуждаемой проблеме придерживаюсь того же мнения, что и рядовой Кюне. Но подлинным мерилом всегда являются практические дела людей.
— Вот об этих практических делах мы и поговорим на очередных занятиях. Становись! — отдает команду Рошаль.
Когда Ингрид входит в кабинет, Герман Шперлинг сидит, согнувшись, за письменным столом. На лоб его свисает прядь волос, а лицо покрыто нездоровым румянцем.
Она озабоченно спрашивает:
— Что случилось? Вы нездоровы?
— Я отвратительно провел ночь и чувствую себя неважно. Садись.
Но Ингрид остается стоять.
— Что-нибудь серьезное? Раз вы послали за мной, значит, дело касается меня. Что-нибудь случилось?
Нетвердой рукой Шперлинг тянется к листку бумаги, подает его девушке через стол:
— Читай. Только сядь сперва.
Это заявление Лило Риттер об уходе с работы по причинам личного порядка. Уйти она хотела бы в начале нового учебного года.
— А к заявлению она приложила вот это письмо, адресованное нам, — протягивает Герман еще один листок.
— Она что же, не сама вручила заявление и письмо?
— Нет. Прочитай письмо.
Ингрид читает и вопросительно смотрит на Германа:
— Не понимаю, зачем вы позвали меня? Жалко, конечно, что Лило уходит, но что же теперь изменишь…
— Изменить что-нибудь, разумеется, не в твоих силах. Но ведь может же директор сообщить о случившемся преподавателю школы.
— Извините, я об этом не подумала. А еще что? Я чувствую, вас тревожит что-то другое.
Собеседник устремляет на Ингрид долгий взгляд и смущенно улыбается. Он еще ниже склоняется к столу — создается впечатление, будто он пытается заставить себя произнести неприятные для него слова, но никак не может. Наконец он кивает и со вздохом говорит:
— Да, есть и другие неприятности. Я получил бумагу от школьного инспектора. К ней приложено письмо, полученное им отсюда, из деревни, с просьбой разобраться. На, читай оба произведения.
Ингрид не знает, что ей делать: смеяться или же встать и молча уйти. Она возвращает письма Шперлингу. Одно из них — на дорогой бумаге ручной выделки, другое — на дешевой, желтоватой. На дорогой бумаге анонимная мамаша изливала свое возмущение поведением Ингрид Фрайкамп, учительницы ее сына, которая отнимает у замужней женщины супруга, носящего к тому же почетную форму офицера. Как может мальчик относиться к подобной учительнице? И что вообще делает в нашей школе эта особа, которая по вечерам обнимает и целует упомянутого женатого мужчину посреди деревни? Автор письма требовала расследования и грозила пожаловаться в вышестоящие инстанции.
На желтоватом листке напечатано распоряжение, согласно которому директор школы обязан разобраться с жалобой, выяснить все обстоятельства и доложить о результатах…
— Ну и… что вы скажете по этому поводу? — спрашивает Ингрид.
— Я? Ничего. Мне велено разобраться, выяснить, доложить. Что-то сказать — твое дело.
— Вы что, в самом деле требуете от меня отчета? — возмущается Ингрид.
— Не стоит относиться к этому так легкомысленно, товарищ Фрайкамп. На тебя поступила жалоба, а школьный инспектор — лицо официальное. Он требует от меня изучить суть жалобы, и моя обязанность выполнить его указание.
Ингрид поднимается:
— Стало быть, делу дан ход… Ну что ж, я рада, что расследование пойдет официальным путем — меньше будет пустой болтовни. Так вот, я вам официально заявляю: я люблю его, и, если он сделает мне предложение, мы поженимся, а если не сделает, то наши отношения останутся нашим личным делом, его и моим, и я никому не позволю совать в них свой нос. Никому, слышите? Ну, а теперь я пойду.
