– Что, князь, иль вправду не признал? Давно это было: лошадь твою я по морде звезданул, помнишь? Да вот тот самый князь Джавахов, твой противник, что невесту твою у тебя из-под носа слизнул, он-то тебя славным боем тогда попотчевал…
– Так это вы вдвоем опять?.. – прохрипел Черкасский, и его безобразное лицо налилось кровью.
– Да, это мы опять маленечко пощекотали твою княжую гордыню.
– Я убью твоего князя, заморыша! – прорычал Черкасский.
– Руки коротки! И то твоего дворового одного сцапали… Отраву на князя Леона, по наущению твоей домоправительницы, подсыпать хотел.
Пока Дубнов с Черкасским спорили, Елена Дмитриевна уже пришла в себя. Злоба и бешенство неудержимой волной клокотали в ней, но теперь она уже владела собой и, подойдя к Пронскому, почти спокойно проговорила:
– Ну, князь, удружил! А я-то, дура, и поверила тебе, будто ты и впрямь ничего не знал.
– Богом клянусь! – апатично возразил Пронский.
– Не клянись, князь, все равно тебе не поверю! – улыбнулась страшная женщина. – Ну а теперь жди расплаты за все прошлое да и настоящее.
– Сколько в тебе злобы-то! – грустно произнес Пронский.
Елена Дмитриевна с изумлением окинула его взглядом.
– Поди, ты незлобен? – усмехнулась она.
– Был, боярыня, был, до сей самой минуты была полна душа моя всякой мерзостью злобы, а теперь просветлел.
– Посмотрю-ка я, как на дыбе ты заговоришь! – насмешливо сказала Елена и повернулась, чтобы выйти из комнаты, но вдруг, пораженная, отступила.
Совсем близко возле нее стояла до невероятия худая, изможденная фигура женщины в строгом черном, почти монашеском одеянии. Желтое, как воск, лицо с большими впалыми глазами было похоже на лицо мертвеца, и каждый чувствовал жуть, глядя на него.
– Что, погубила-таки Олюшу? – еле слышным голосом спросила она Елену Дмитриевну. – Мало было тебе, что мужа отняла и погубила, дочь моя тебе понадобилась? Что ты с ней сделала? На какой грех толкнула его? – кивнула она головой на Пронского. – У, блудница лукавая, доколе будет носить тебя земля?
– Что тебе надо? – прошептала Елена Дмитриевна, теряясь под ее мутным взглядом. – Пусти, пусти меня!
– С Олюшей что сделала? – остановила ее за плечо костлявой рукой княгиня.
– Ничего, замуж вышла твоя Олюша! – злобно ответила Елена Дмитриевна.
– Выдала-таки! – грустно покачала головой больная. – Где же горемычная невеста? А я ее на другое благословляла. Обманули меня… Князь сказывал, что Черкасскому отказал, а теперь я узнала, что тайком от меня с этим извергом мою голубку обвенчали… Все ты, все ты, боярыня! Умру я скоро, но и ты умрешь когда-нибудь, и дашь ты мне на том свете, пред Господом, ответ за загубленную душу Олюшки. Боже мой, худо мне! – произнесла больная, шатаясь. – Дайте на Олюшу взглянуть… благословить ее, родную, на ее тяжелую жизнь…
– Ольга убежала! – кинула Елена Дмитриевна в лицо больной. – Со своим полюбовником!
– Лжешь ты, лжешь! – падая на руки приближенных, прохрипела княгиня. – Ой, плохо мне… умираю!
Она задыхалась, на ее губах показалась алая пена, глаза становились все мутнее, руки судорожно хватали воздух.
– Облыжно все! Все облыжно боярыня на Ольгу Борисовну сказала, – выступил вперед Дубнов. – Не с полюбовником она сбежала, а с суженым и честно с ним повенчалася, а на это сам князь дал вчера свое отчее согласие, да неведомо, почему сегодня венчать с другим ее похотели. А тебе, боярыня, не стыдно облыжно нести на честную девицу?.. – обернулся он к Хитрово.
– Молчи, холоп! – сверкая глазами, проговорила Елена Дмитриевна. – Попомните вы меня все! Прощай, князь! – кивнула она понуро сидевшему Пронскому. – В застенке навещу тебя!
Она вышла из дома, оставив за собой всеобщий ужас и смятение.
Княгиня Пронская умирала. Услыхав, что ее дочь повенчана с любимым человеком, она заочно благословила ее и простила ей ее бегство.
– Не хотела княжна против воли родителей идти, – сказал Дубнов, – мы силком ее увезли и почти насильно повенчали: слезами горючими заливалася, сердечная.
– Скажи… скажи, что я простила и благословила ее; пусть живет… живет с миром, с Господом! Борис, поди сюда! – подозвала княгиня Пронская мужа.
Тот поднялся и подошел к жене. Вид у него был беспомощный, вялый, равнодушный.
В первый раз в жизни супруги поменялись ролями, и эта слабая, вечно покорная жена теперь властно, как равная с равным, говорила со своим когда-то грозным мужем. Теперь, стоя пред лицом смерти, она не боялась своего властелина и хотела только одного – полного примирения с ним.
– Князь, – начала она коснеющим языком, – князь, прости Ольгу, непременно прости! Перемени жизнь, брось разгул… Кинься царю в ноги, покайся в своих грехах: он милостив, простит! Иди в ратники – на поле битвы искупи свои прегрешения, кровью своей искупи свою жизнь буйную, нечестивую… и Бог тебе простит! Покайся, князь… и Ольгу, Ольгу благослови, прости ее, как я тебе все простила! Любила я тебя! За все муки, за все издевательства твои любила тебя, а теперь вот умираю, Бог авось и меня простит, грешную… прощай, молись за меня! Ольги… Ольги не оставь!
