– Это все пустяки: колдунья, предсказание, – проговорила царевна Елена. – А скажи мне, зачем ты всюду ходил с Леоном? Разве посещение колдуний и тайных свадеб приличествует твоему сану? Ты забываешь, Николай, что ты царевич и, может быть, скоро станешь управлять целой страной…
– Ах, мама, – перебил ее Николай, – ведь эта странная женщина сказала и мне, что я царем никогда не буду: это она прочла на моей руке.
– Замолчи, Николай, я больше не хочу слушать твою болтовню! Что скажу я дедушке Теймуразу, когда он спросит меня, как ты проводил здесь время?
– Право, мама, лучше займись Леоном, выгороди его перед отцом. Но что это за шум в кунацкой? Мне кажется, это Леон пришел… Пойдем скорее туда!
Когда они вернулись в кунацкую, там был страшный переполох. Все повскакивали с тахт и, перебивая друг друга и жестикулируя, толпились вокруг кого-то.
Елена Леонтьевна и царевич растолкали толпу и очутились лицом к лицу с Дубновым и Ольгой Пронской. Последняя сидела неподвижная, бледная как изваяние, с устремленным вдаль, ничего не выражавшим взором. Дубнов же волновался, кричал, используя жесты и мимику, стараясь толково объяснить грузинам происшедшее. Однако грузины плохо понимали его возбужденную речь.
Когда подошел царевич Николай, стрелец радостно вскрикнул и кинулся к нему:
– Царевич, вызволи хоть ты, приюти сироту!
– Что, что случилось? – спросил его юноша.
– Беда! Вороги скрутили твоего князя и неведомо куда сволокли. Нападение сделали ночью, после того как молодые спрятались в домишке, который я указал им.
– Как же так, за что же? Царские люди?
– Нет, не царские люди, а злые вороги. Я так думаю, это людишки боярыни Хитрово.
– Хитрово? Почему боярыни Хитрово? – с любопытством спросил царевич.
– Беспременно она это; да только от того не легче. Плохо молодцу, а еще хуже молодухе. Вот и привел я ее сюда, больше некуда мне ее спрятать: дома отец со света сгонит. Да и мать ее умерла этой ночью… Эх, дела, дела!
– Как ты узнал об этом? – допытывался царевич.
– Чуть свет Машутка, дворовая девка княгини, прибежала ко мне, ревмя ревет. «Смертушка наша, – говорит, – пришла, вызволяй, как знаешь… Молодого увезли, а молодуха словно ума с горя лишилась».
– Да как же они посмели? В городе-то, почти на глазах у всех? – рассердился царевич.
– А так и посмели. Пришло народу человек двадцать, скрутили князя и уволокли; до княгини не дотронулись, так, малость, кое-что уворовали. Вот к твоей милости мы и пришли, значит: спрячь до поры до времени молодую княгиню и девку ее Машутку.
– Конечно, она у нас останется, – вмешалась царевна и рассказала все в нескольких словах Теймуразу и другим грузинам.
– Ну и дела вы тут делаете! – покачал головой старый царь.
– Я давно заметил, что Леон из бравого джигита в женщину превратился, – сердито махнул рукой Вахтанг Джавахов.
– Леона вы потом рассудите, а теперь позвольте мне увести ее, – проговорила Елена Леонтьевна и, осторожно взяв Ольгу за плечи, повела вон из комнаты.
Ольга послушно давала делать с собой что захотят; она не проявляла ни протеста, ни согласия; ее глаза все так же безжизненно были устремлены вдаль.
Придя в свои покои, царевна позвала к себе княжну Каркашвили и приказала ей:
– Приготовь постель и теплое питье! Жена Леона Джавахова нуждается в нашем внимании и участии.
Нина на минуту смутилась. Ее смуглые щеки покрылись ярким румянцем, но она скоро овладела своим волнением и, подойдя к Ольге, с жаром поцеловала ее холодный лоб.
– Права гостеприимства – священные права, – сказала вскользь якобы для царевны княжна Каркашвили, – в особенности в такие минуты и в таких обстоятельствах.
Молодая княгиня вздрогнула, пугливо оглянулась вокруг, и ее глаза наполнились слезами.
– Она заплакала, это хороший знак, – проговорила царевна, – я боялась ее безмолвного отчаяния.
– Что с нею случилось, царевна? – тихо спросила Нина.
– Она сегодня потеряла мужа.
– С князем Леоном несчастье? – порывисто спросила княжна, выпуская Ольгу из своих объятий.
– Этою ночью его увезли неизвестно куда, – продолжала царевна, – его жена – почти вдова, не бывши и женой его; пожалей же ее!
Нина проговорила проникновенно:
– Я буду ее другом! Ее печаль будет моей печалью, ее радость – моей радостью.
– Хорошо!.. Ты говоришь как грузинка. Теперь уложи ее спать, дай успокаивающего питья и сама посиди возле нее. А мне, верно, скоро придется дать отчет в безумном поступке Леона и позаботиться о разыскании его.
Елена Леонтьевна вернулась в кунацкую, где старый царь Теймураз, узнав, что один из его подданных неведомо куда исчез, страшно взволновался и рассердился. Он сейчас же хотел ехать к царю с жалобой, но ему сказали, что царь пошел на богомолье в Троице-Сергиевский монастырь и что его в Москве теперь нет.
– Ну, так я поеду в монастырь, – кипятился Теймураз.
– Все равно тебя до царя не допустят, – урезонивали его старики. – Ведь ты царь без царства, даже без крова, и просишь у русского царя защиты, помощи и прибежища. А он могуществен и богат: тебе с ним никак теперь не равняться.
