– Мало ли что! Бабе всякое сдуру в голову придет; так сбрехнула! Нет, на это ты, боярыня, не рассчитывай: она тебя не пожалеет. А послушайся ты моего старушьего совета: возьми извет свой на князя Пронского назад и освободи его из тюрьмы…
– Никогда этого не будет! – страстно вскрикнула Елена Дмитриевна. – Врага своего освободить, обидчика лютого! Лучше сама на плаху лягу, но раньше потешусь над ним, погляжу, как он, голубчик мой, на дыбе напляшется. Насмеяться надо мной! Меня, как дуру, провести!.. – Она скрипнула в бешенстве зубами. – Нет у меня к нему жалости!
– Да на плаху-то он пойдет не один, – грустно произнесла Марковна, – и тебя с собой возьмет.
Елена Дмитриевна отрицательно покачала головой:
– Спесив он больно, меня в свое дело не запутает.
– Ну, все едино, он ли, она ли, Марфушка, а тебе тюрьмы, видно, не миновать, если ты их не вызволишь. Пока царя нет да бояре еще не накинулись на вотчины князя, вызволить его еще можно. Ну, попугала – и довольно, вовек не забудет!
– Нет, не вступлюсь я за него, – упрямо проговорила Елена Дмитриевна. – Он счастье отнял у меня; что мне и жизнь теперь? – И, зарыдав, она снова упала на кровать.
Теплый летний вечер врывался в открытые окна терема. Комната наполнялась сладким запахом цветущей липы. Летний праздник природы совершался в саду, где все благоухало, все цвело, все тянулось к источнику тепла и света. А в опочивальне боярыни царили уныние и холодная злоба, как в сердце Елены Дмитриевны уже давно наступила студеная, слезливая осень.
Наплакавшись, боярыня встала наконец с постели и, подойдя к окну, старалась захватить в грудь побольше живительного воздуха.
– Ах, душно мне, душно! – простонала она.
В это время в дверь робко постучались; старуха Марковна поспешно кинулась к двери. Сенная девушка докладывала, что пришел человек и желает сейчас же переговорить с боярыней.
– Так зови его! – приказала боярыня, услышав их переговоры.
Старуха юркнула за дверь, а через минуту вернулась, ведя за собою закутанного человека.
– Что тебе надо? – спросила у него Елена Дмитриевна.
– С тобой, боярыня, говорить, – ответил пришедший пониженным голосом. – Вели всем выйти.
Марковна испуганно посмотрела на свою питомицу.
Незнакомец, поймав ее взгляд, проговорил:
– Не бойся, я твоей боярыне худа не сделаю!
– Марковна, выйди, – приказала Хитрово.
– Чай, от меня никаких тайн нет? – сокрушенно проговорила старая пестунья, но под строгим взглядом боярыни покорно вышла из опочивальни.
Оставшись с пришельцем одна, Елена Дмитриевна спросила его, зачем он пришел.
– Я знаю, где схоронился князь Джавахов, – проговорил он, все еще не открывая своего лица.
Елена Дмитриевна заглушила готовый вырваться крик; пошатнувшись, она схватилась рукой за стол и тяжело оперлась на него.
– С… с женой? – едва прошептала она.
– Нет, князь один, – ответил незнакомец. – Я прислан к тебе узнать, что ты дашь за свидание с князем? Он один схоронен в укромном месте,
– О, что я дам, что я дам! – заволновалась боярыня. – Ничего не пожалею, если ты правду говоришь.
– Ну, так идем же за мной.
– А если это западня? – испугалась Хитрово.
Незнакомец вместо ответа вынул из-под кафтана знакомый боярыне кинжал князя Леона.
– Узнаешь?
– Идем! – ответила она и, не размышляя больше, накинула на себя фату и последовала за незнакомцем.
Наконец 5 июля царь Теймураз Давыдович собрался представиться русскому царю Алексею Михайловичу. Последний только что накануне приехал с богомолья, и ему сейчас же доложили, что грузинский царь с нетерпением желает предстать пред его светлые очи.
Представление было назначено на другой же день, и уже долго до назначенного часа в грузинском доме было заметно особое движение. Царь Теймураз видимо волновался. Он встал чуть только забрезжило утро, сходил в церковь, отслушал заутреню, усердно молился, клал земные поклоны и вернулся домой несколько успокоенный. За ним должен был приехать боярин Хилков, единственный из приближенных Тишайшего, хорошо говоривший по-грузински, и отвезти его во дворец.
В Кремле, около дворца, уже спозаранку толпился народ. Некоторые по делу, а кто и из любопытства, прослышав, что приехал из Туретчины какой-то диковинный царь, притащились на площадь, заполнили комнаты и передние, с нетерпением дожидаясь царского выхода.
День обещал быть жарким. Июльское солнце уже давало себя знать, порядком припекая покрытые меховыми шапками головы бояр и стольников. Все с надеждой поглядывали на небо, но на нем не было ни признака облачка.
– Хоть бы дождичка Господь послал! – сказал высокий статный «жилец», вытирая вспотевший лоб красным кумачовым платком.
– Не видать что-то! – возразил ему седенький подьячий. – А расчудесное бы дело; и то невтерпеж жарит.
– Зачем государь из Троиц вернулся? – вполголоса спросил один стольник другого.
– Вернулся, бают, чтобы судить князя Пронского.
– Неужто боярыня-то Елена Митревна даст своего дружка в обиду?
– Чудное что-то гуторят: будто и она в сем деле замешана, – совсем на ухо проговорил стольник.
