Темница тускло осветилась светом потайного фонаря, поставленного на пол, тюремщик что-то сказал следовавшей за ним закутанной фигуре и пропустил впереди себя двух посетителей.
Пронский открыл глаза, повернул голову в сторону подошедших и успел разглядеть, что неожиданными его посетителями были женщины. Обе были тщательно закутаны в платки, с накинутыми на лицо темными покрывалами.
Когда тюремщик, низко поклонившись, вышел из темницы, одна из посетительниц, повыше ростом, подошла к князю и, откинув с лица покрывало, глянула на него. Князь вскрикнул, хотел подняться и протянуть к пришедшей руки, но с глухим стоном, обессиленный, снова упал на солому. Женщина опустилась на колени и взяла его холодную, истерзанную руку в свою.
– Князь, ты узнал меня? – ласково спросила она.
Но его лихорадочно горящий взор ответил ей вместо слов.
Как мог он не узнать дорогих, любимых черт, из-за которых он готов был вынести злейшие в мире муки и пытки, о, гораздо злейшие, чем те, которые он только что перенес!.. Какое счастье, что он снова увидел взор, с ласкою покоившийся на его лице.
Царевна Елена поняла выражение его глаз и в смущении опустила свои.
– Я недавно узнала, – проговорила она, – что ты взят в тюрьму, что ты оклеветан и тебя пытают… За что – толком не знаю, но мне стало жаль тебя… И я пришла навестить тебя.
– Спасибо тебе! – произнес наконец Пронский и с усилием поднес ее руку к губам. – Спасибо, что не погнушалась навестить колодника… Но как допустили тебя ко мне? Ведь никого не велено пускать…
Царевна смутилась и кинула нерешительный взгляд на свою спутницу, укрывшуюся в темном углу темницы; ей послышалось, что из угла раздались приглушенные рыдания. Но Пронский ничего не слышал, жадно всматриваясь в лицо царевны.
– Я прошла так… просила, – ответила наконец Елена Леонтьевна. – А ты, князь, разве не хотел бы видеть дочку свою Ольгу? – вдруг спросила она.
Лицо Пронского потемнело, и брови сдвинулись.
– Нет, – решительно ответил он, – нет, дочку видеть я не хочу. Да и нет у меня дочери: была одна, но и та опозорила меня, в могилу мать уложила и меня на плаху послала. Из-за нее я здесь, царевна.
– Из-за нее ли, князь? Подумай! – задушевно проговорила царевна. – Она у тебя несчастная, очень несчастная, а тебя привели сюда злоба людская да нрав твой неукротимый. Не вини ты дочь и прости ей, как простит тебе Тот, пред Кем ты, может статься, скоро предстанешь!
Маленькая закутанная фигурка в темном углу зашевелилась, раздались громкие рыдания, и при последних словах царевны она упала на колени у ног князя. Обнимая их и обливая их слезами, она заговорила:
– Батюшка родимый, прости, прости меня! Отпусти грех мой невольный… Дай слово вымолвить, свет батюшка!.. Ой, тошно мне, сиротинке, все нутро мое выгорело, не жилица я на белом свете! Не дай в могилу уйти со змеей-тоской!..
Пронский с удивлением посмотрел на дочь:
– Откуда выискалась? Из-под венца к милу дружку сбежала, без воли отца и матери обвенчалась, так что ж теперь тебе от меня надо? Гляди, любуйся, на что стал похож твой отец! Радуйся! Колодника-отца благословенье понадобилось? А по чьей вине этот срам на голову мою упал, как не по милости дочки богоданной? Теперь благословенья пришла просить, чтобы слаще было целоваться да миловаться с милым дружком? Нет тебе моего благословенья ни во веки веков! Ступай от меня прочь, дочь непокорливая, погубительница отца своего родного, блудница бесстыжая! – и князь оттолкнул от себя дочь.
Ольга в судорожных рыданиях упала на земляной пол.
Царевна, едва сдерживаясь от рыданий, положила свою руку на горячий лоб узника.
– Мне жаль тебя, князь, – тихо проговорила она, видя, как ее слова успокоительно действуют на этого все еще неукрощенного человека, – я с добром и лаской пришла к тебе, я хочу пролить мир в твою измученную, истерзанную душу, и если привела к тебе дочь, то для того, чтобы вы примирились пред вечной разлукой. Если Ольга виновата перед тобой, то и ты виноват перед нею. Ты дал мне слово, что повенчаешь ее с Леоном Джаваховым, я поверила тебе. Помнишь, как ты Богом клялся мне? А разве ты сдержал свое слово?
Елена Леонтьевна пристально смотрела в глаза Пронскому, и он смутился от этого взгляда.
– Мне грозили… пыткой, позорной казнью, если не повенчаю Ольгу с Черкасским, – пролепетал князь.
– Ты убоялся пытки и ради своего тела не побоялся погубить душу, не сдержав слова? – упрекнула царевна.
– Не пытки я боялся, и не лютая казнь была страшна мне, – горячо произнес Борис Алексеевич.
– А что же? – с любопытством спросила царевна.
– То, что я тебя навеки лишался.
Царевна вспыхнула, но, сдержавшись, ласково ответила:
– Меня ты напрасно в мыслях имел. Ведь сказывала я тебе, что хотя мой муж и без вести пропал, а все я считаюсь его женой, и пока глаза мои его тела мертвого не увидят, ничьей женою я не буду, и не для чего тебе меня было в мыслях держать.
– На смерть пойду, а все одна ты в моих мыслях будешь, – упорно проговорил Пронский.
