– Царевна выпросит у царя помилование, – сквозь слезы проговорила Ольга.
Пронский с благодарностью взглянул на Елену Леонтьевну.
– Спасибо тебе, царевна, – произнес он, – но милости царской мне не дождаться. Да и на что она мне? Все равно под клобуком придется свои дни коротать, а мне что умереть, что жить без тебя – все одно!
– А неужели умереть позорной смертью не стыдно тебе, князь? – спросила царевна.
Глаза Пронского как-то загадочно сверкнули.
– Врагам моим тешиться над стыдом моим не придется, – с загадочностью произнес он, – если дядя не вызволит меня, им срамоты моей не увидать. А клобука монашеского я вместо жизни не приму. Мне – или свобода, или ничего не надо!
– Отец, отец, что ты задумал? – вскрикнула Ольга, но царевна тихо остановила ее:
– Оставь его, он хорошо задумал. Если он – настоящий витязь, о которых у вас сложены песни, то он и умереть должен, как витязь. Свободу он может только тогда взять, когда она ему будет возвращена вполне и вместе с честью. Приговор еще не состоялся? – спросила она князя.
– Не ведаю про то, – ответил Пронский, не отрывая своего взгляда от лица царевны.
– Ну, Ольга, прощайся с отцом! Нам пора идти, – сказала Елена Леонтьевна его дочери.
Ольга с воплем кинулась к отцу и в первый и последний раз в жизни обвила его шею своими худенькими руками.
Глаза Пронского вдруг увлажнились.
Кто знает, что пережил в эту минуту этот черствый, жестокий человек, всю жизнь проведший в наслаждениях и грехах и не знавший сладкого родительского поцелуя? Может быть, он пожалел о безумно потраченных днях с чуждыми и враждебными ему людьми, вдали от семейных радостей. Может быть, он пережил в эту минуту всю свою бурную жизнь и только теперь понял, как она была бесцельна и как дорого он теперь расплачивался за нее.
Голова Ольги лежала на его груди, и он ласково проводил искалеченной рукой по ее русым волосам.
– Ольга, пора! – напомнила ей растроганная царевна, сама едва сдерживавшаяся, чтобы не разрыдаться.
– Уже? – с тяжелым вздохом произнес князь. – Только что светло стало на душе… Ну, спасибо тебе, Елена Леонтьевна, спасибо тебе великое!.. В ноги поклонился бы, да силушки моей нет: сама видишь, что из меня сделали… – Он слабо улыбнулся. – Одна еще у меня просьба… не откажи, царевна, дай нищему последнее подаянье?
Его голос оборвался, и он с тоскливой мольбой взглянул на грузинку.
– Говори, князь, я сделаю все, что попросишь, – ответила царевна, до глубины души тронутая этой сценой.
– Слово даешь? – пытливо спросил ее Пронский.
– Даю.
– Ольга, поди сюда, – позвал Пронский дочь, – дай благословлю тебя, может быть, больше и не увидимся… Молись за меня и прости! – Он перекрестил ее и, крепко поцеловав, сказал: – Теперь ступай, мне царевне надо слово молвить.
– Батюшка… – хотела было просить остаться Ольга, но князь остановил ее мягко, но твердо:
– Ступай, Оля, надо мне с царевной слово молвить, ступай, прощай, родная!
Княгиня, глотая слезы, вышла из темницы.
Царевна с недоумением посмотрела на Пронского.
– Царевна, – начал Пронский, – ведомо тебе, что самые лютые звери от ласкового слова кроткими да податливыми делаются? Ведомо тебе, что ради красы женской человек на все пойдет, а ради слова ласкового да приветливого жизни не пожалеет? И сказала ты мне это слово ласковое, и это слово всю мою душу перевернуло. Другим я стал теперь человеком – легко и светло так на душе моей. Знаю я, что не люб я тебе. Где уж, заблуждался я! Разве может быть люб стервятник-орел чистой голубице? И хотя просветлела моя душа, а все же не забыть ни тебе, ни мне жизни моей темной, паскудной. Не хотел я при Ольге говорить – она и так, бедная, много приняла горя. Дала мне, давно еще, цыганка Марфуша зелья… я в ладанку его зашил и на груди ношу… Ты поняла меня, царевна?
Грузинка безмолвно кивнула головой.
– Муки терпел я и жить хотел, – продолжал Пронский, – ради тебя, ради красы твоей. Думал – вызволят от смерти, я из ссылки убегу и как-никак, злом, насилием, добуду тебя.
Последние слова князь проговорил упавшим, тихим голосом, но царевна слышала их и, сурово сдвинув брови, гордо выпрямилась.
– Не гневайся, – заметив ее движение, сказал Пронский, – я ведь каюсь! Теперь таких мыслей во мне нет; об одном молю, прости меня… Простишь ли, царевна? – тоскливо прозвучал голос несчастного узника. – Дай мне спокойно умереть!
Царевна подошла близко к нему, положила свою мягкую, теплую руку на его влажный лоб и ласково-трогательно проговорила:
– Я прощаю тебя от души, бедный, бедный мой князь!
Пронский осторожно взял ее руку и прикоснулся к ней губами.
– Царевна… а подаянье нищему? – произнес он молящим голосом.
Елена Леонтьевна не поняла его:
– Подаянье? О каком подаянье ты говоришь?
– Царевна, я к вечеру умру… Исполни мою последнюю, предсмертную просьбу…
– О чем же ты просишь? – недоумевала Елена Леонтьевна.
– Поцелуй меня!.. – прошептал князь. – Умру ведь я… Неужели перед смертью откажешь мне в этом?
Елена Леонтьевна резко отшатнулась от него.
– Безумец, чего ты просишь! – пролепетала она.
