«Надо самой пойти к Марфушке; прятаться теперь нечего… Если узнает она, так и скажу: что, мол, тебе милее – костер или жизнь? Если жизнь – отправлю ее куда-нибудь подальше, схороню от Бориса, а там полячку потихоньку освобожу и уж тогда за дочку князя примусь. Кстати, у меня и с Черкасским кое-какие счеты есть!»
Решив так, боярыня бодро захлопала в ладоши.
Явилась сенная девушка.
– Огня скорей! – приказала Хитрово.
Девушка исполнила приказание.
– А что же Аннушка?
– Она еще раз ходила туда… к грузинам.
– Зачем? – тревожно спросила боярыня.
– Князь Джавахов был в первый раз-то…
– Что? – обернулась к девушке пораженная боярыня. – Был здесь, когда?
– В сумерках… пришел, постучался в горницу и скоро так повернулся и ушел из сеней.
– Отчего же ты мне, мерзкая, не сказала?
Девушка задрожала как лист, а затем ответила:
– Ты, боярыня, не приказывала входить… когда у тебя гости.
– Я тeбя за медом слала? – спросила Елена Дмитриевна.
– Меня.
– Отчего же не вернулась?
– Боярыня, ты серчала… князь тоже…
– Ты подслушивала? – вся вспыхнув, подступила к растерявшейся сенной девушке боярыня.
– Богом клянусь… – падая на колени, произнесла несчастная, предвидевшая уже свою участь.
Елена Дмитриевна хлопнула в ладоши и велела появившейся девушке позвать ключницу Марковну.
– Боярыня! – завопила девушка. – Ни словечка я не слыхала!
Она знала, что означало приказание позвать ключницу, эту старую ведьму Марковну. Ее немедленно, не дав ни с кем повидаться и попрощаться, отошлют в дальнюю деревню, в какую-нибудь далекую губернию. Горькие, неудержимые слезы потекли по лицу несчастной девушки; она ползала на коленях за боярыней, ловя край ее сарафана и умоляя о пощаде. Но в душе она сознавала, что ее мольбы напрасны, что суровая и беспощадная к проступкам дворни боярыня не простит и что все равно ее судьба решена; если бы она вошла с медом, ее наказали бы за это; а не вошла – ее ждало изгнание, и никакие клятвы в том, что она ничего не слышала, не подействовали бы.
Вошла Марковна. Это была высокого роста сумрачная старуха с сухим, неприветливым лицом и бегающими, холодными глазами. Она обожала свою боярыню, которую вскормила грудью, но, кроме нее, никого на свете не любила, да и ее недолюбливала и боялась вся дворня.
– Звать изволила, боярыня-матушка? – войдя, спросила Марковна. – Аль Агашка чем провинилась?
– Сейчас же сошли ее с нарочным в Тополевку, – приказала Елена Дмитриевна.
Агаша завопила пуще прежнего, цепляясь за руки ключницы.
– Марковна, голубушка, родная!.. Умилостивь боярыню, Богом клянусь, не виновата, – сквозь рыдания говорила девушка.
– Коли боярыня наказует, значит, виновата, – наставительно произнесла Марковна. – Ну, вставай, нечего валяться…
– Матушка-боярыня… Марковна, Бога в тебе нет! – кричала девушка. – Не слышала я, словечка не слышала!
– Пойдем, пойдем, тебе говорят! Боярыни не умолишь.
– Так будь же ты проклята! – в отчаянном исступлении вдруг крикнула Агаша, вскакивая с колен и выпрямляясь во весь рост. – Не знать тебе счастья…
Но дальше договорить ей не удалось, Марковна поволокла ее и вытолкала в дверь.
На Елену Дмитриевну произвела тяжелое впечатление сцена с Агашей. Проклятие девушки вдруг больно отозвалось у нее в сердце, так как, несмотря на весь свой ум и некоторый скептицизм, она была все-таки еще достаточно суеверна и не могла бесповоротно отказаться от веры в силу проклятья и всевозможные мелочные приметы.
Марковна вернулась в комнату, плотно притворила дверь и, придвинувшись к своей питомице, шепнула ей на ухо:
– За что девку-то сослала?
– Она слышала, как мы поспорили с князем Борисом Алексеевичем! – ответила, насупившись, боярыня.
– Сколько раз упреждала не ссориться на дому…
– А где же? В поле, что ли, бежать?
– Носа-то мне не откуси! – проговорила довольно развязно мамушка. – Ведь не я виновата? Усылать надо девок, коли что, из сеней…
– Ну, ты меня, мамушка, не учи, сама, поди, знаю, что делать! – окончательно рассердилась боярыня.
– Прощенья просим, – обиделась Марковна, – и на том спасибо! За службу мою верную, за любовь мою крепкую, что, души и тела не жалеючи, тебе в послуги отдала, вот и награжденье боярское…
Она утерла рукавом шугая покатившиеся слезы и повернулась было, чтобы уйти.
Елена Дмитриевна размышляла о том, что ссора с Марковной ей теперь как раз не на руку, и хотя старуха действительно много позволяла себе с нею, но предана была ей, несомненно, всей своей рабской душой, до последней капли крови. Поэтому боярыня, сменив сразу гнев на милость, ласково остановила ее:
– Постой, Марковна! Экая ты, право, обидчивая да спесивая! Мало ли что в гневе скажешь. За словом не угонишься. Больно разобидел меня князь-то.
– Так ты бы на нем гнев свой и срывала!
– Не сорвешь! Он, словно уж, увертлив. Вот о нем-то мне с тобой и есть о чем покалякать… Помощи и совета от тебя мне нужно. Садись-ка!
Эти слова и ласковое предложение польстили старухе, и ее обида стала понемногу проходить. К концу же речи боярыни она уже совершенно забыла о себе и только думала о своей питомице, как бы помочь ей выйти из лихой беды.
