В таком же состоянии бывали и сестры царевны, и другие женщины.
Боярыня Хитрово, как только заметила, что все перестали заниматься цыганкой, приказала последней идти за нею. Они обе безмолвно вышли из покоев царицы, в то время как царевна Татьяна, самая сдержанная и благочестивая из всех сестер, скинув повязку с головы, простоволосая, вертелась в толпе других девушек в неистовой пляске с блуждающей, жалкой улыбкой на устах, а царевна Ирина уже билась головой о скамью, заливаясь жгучими слезами об истерзанной женской душе.
Бедные царевны! Бедные русские женщины того далекого, канувшего в Лету времени.
Елена Дмитриевна и Марфуша поспешно шли по коридорам теремов, пока дошли до покоев, которые занимала боярыня.
Вся многочисленная дворня Елены Дмитриевны по распоряжению Марковны была услана спать, и в комнатах была мертвая, гробовая тишина.
Боярыня ввела Марфушу к себе в опочивальню.
Это была большая комната с двумя окнами, деревянным потолком и стенами, оклеенными бумагой. В углу стояла нарядная кровать с камчатным «небом», со множеством перин и подушек. Великолепное, затканное золотом и жемчугом и опушенное дорогим соболем одеяло покрывало кровать из красного дерева с золотой и серебряной отделкой; тут же стояли «колодки» – скамеечки, шитые шелками и бисером, по которым взбирались на высокие пуховики.
Елена Дмитриевна посадила свою странную гостью на лавку, крытую персидским ковром, пододвинула к ней длинный, узкий резной столик на точеных ножках и проговорила:
– На, почитай что по книжке.
– Зачем по книжке? – спросила гадалка. – Я лучше по руке или звездам! – указала она на небо, где ярко сияли звезды.
– Как хочешь! – пожала плечами боярыня. – Только мне не о себе знать хочется…
– А о ком?
Боярыня замялась, не зная, как объяснить ей свое желание.
А Марфуша тем временем с любопытством стала разглядывать безделушки, наполнявшие комнату. На столиках, украшенных камнями и пестрыми кусочками, на столах, крашеных и покрытых атласом и бархатом, стояли затейливые ларчики и шкатулочки, покрытые финифтью, а некоторые даже и драгоценными камнями; в этих ларчиках хранились дорогие опахала из перьев и харатьи, белильницы, румянницы, суремница, ароматница, баночки, бочоночки, чашечки, тазики и «фарфурные склянцы» с итальянскими притираниями, ароматами, помадами, душистыми грецкими и индийскими мылами. А подле виднелись резные гребни и гребенки из слоновой и моржовой кости, лежали и две «щети». На одном из столов, в плоском серебряном ларце, виднелось представлявшее тогда редкость маленькое ручное зеркальце из хрусталя, завернутое в чехол.
– Слушай! – придвинулась к цыганке боярыня. – Ну, что занимательного в безделках? Слушай меня внимательно.
– Ну, ин слушаю! – проговорила, усмехнувшись, Марфуша, отрываясь от созерцания диковинных вещей.
Торопясь, волнуясь и сбиваясь, начала говорить боярыня, старательно избегая называть имена.
Когда она кончила свой сбивчивый рассказ и вопросительно взглянула в лицо ворожеи, та спросила ее:
– А кто же это будет… молодец-то этот?
– Зачем тебе знать? – смущенно ответила боярыня.
– Как же я могу говорить, если не знаю, кто этот человек будет?
– Ну, я и говорю тебе: он молод, красив… и чужеземец.
– Красив и чужеземец? – вдумчиво повторила ворожея. – Может, имя его скажешь?
– Зачем, зачем? – тоскливо повторила боярыня.
– Как знаешь, а я так, на ветер, гадать не могу, – решительно произнесла гадалка и встала.
– Постой, – остановила ее Елена, – а если я скажу… одно имя скажу, довольно того будет?
– Довольно будет.
– Зовут его… Леоном, – чуть слышно шепнула боярыня и опустила взоры на узорчатую скатерть стола.
Она не заметила, как изменилось лицо гадалки, каким любопытством загорелись ее глаза и как по ее губам пробежала торжествующая улыбка.
– Так он изменил своей любе? – глухо спросила она.
– Да, – кивнула головой боярыня.
– Чего же ты хочешь?
– Я хочу разлучницу… ее… отвратить от него…
– Зелье ей какое дать? – злорадно спросила ворожея. – .Или так чем-либо, наговором со света сжить?
– Не… не знаю, – растерянно прошептала Елена Дмитриевна.
– А как зовут ее? – допытывалась хитрая цыганка главного, что ей хотелось знать.
– Не знаю! – со страстной тоской простонала боярыня.
– Узнать хочешь?
– Да.
Марфуша задумалась. Водворилось продолжительное молчание; боярыня боялась нарушить его. Часы тихо тикали, как-то странно звуча в глубокой ночной тишине. Луна на небе высоко поднялась и точно с любопытством заглядывала в открытые окна терема.
– Трудно, боярыня! – проговорила наконец цыганка.
– А ты попробуй! Награжу тебя по-царски.
Марфуша усмехнулась:
– Ведомо мне, боярыня, что ты со света меня изжить хочешь, а не то что наградить по-царски.
– Кто наплел тебе такую небылицу?
Цыганка впилась своим пронизывающим взглядом в светлые глаза боярыни.
– Мне, боярыня, никто не наплетал; в душе твоей читаю и вижу, что зло против меня имеешь.
– За что же? – пролепетала Хитрово.
