— Ценой моего друга? Но тебе, наверное, не привыкать убивать? Среди аристократов ведь давно нет чести.
Рена не сдержалась:
— Да что ты знаешь! Неважно, из какого я сословия, важно, где я оказалась. Это я сделала выбор.
Это звучало, как признание для самой себя. Не было никакого злодея, который поворачивал её в другую сторону, не давая той или иной истории случиться. Она сама выбирала, но если он привёл её сюда, снова и снова это был неправильный выбор,
— Это какой? — ехидно спросил Ризар.
Прежде чем ответить, Рена молчала не меньше минуты.
— Я не знаю, что ты задумал, но скажу, что родиться среди аристократов — не приговор и не клеймо. Человека определяет не сословие, а он сам себя.
Ризар принял задумчивый вид.
— Твоя правда. Возможно, я действительно зря называл всех аристократов своими врагами. Помоги мне найти истину, кто ты тогда? Как ты определила себя, что дала себе право убивать?
Рена вздрогнула. Казалось, Ризар устроил ей суд — по неясному законодательству, без присяжных и адвоката, но с уверенными обвинениями, которые даже не подразумевали, что она сможет найти нужные слова.
— А ты сам никогда не убивал?
Губы Ризара тронула грустная улыбка. Он стал казаться моложе и проще, чуть приподняв маску расчётливого и хитрого злодея.
— Никогда. Да, я обманывал и грабил, много, но не убивал. Я только спасал — и всегда это были те, кто пострадал от аристократов. Цай живёт по звериным законам, да, но это не его выбор — это необходимость выживать, которая появилась из-за Арионта.
Рена молчала. Хотелось сказать в ответ что-то резкое, чтобы оправдать себя, но слова не находились. Да, Ризар был прав. Правящий класс действительно не жалел простых людей. Но была ли эта правда полной и не подлежащей сомнениям?
— Все, кто живут здесь, встретились из-за Лаэрта Адвана. Я не мог купить лекарство, чтобы спасти заболевшую девушку, и пошёл в добряки. Да, Лаэрт мне заплатил, заплатил очень хорошо, но она всё равно умерла. Потому что лучшие врачи, лекарства никогда не достаются бродягам, даже если у тех есть тысячи линиров. Меня обвинили в краже и позвали полицию, чтобы узнать, откуда деньги.
Ризар прикрыл глаза рукой и тяжело вздохнул. Он говорил с такой силой, что Рена сама почувствовала ненависть к аристократам — и к самой себе.
— Знаешь, как у Лаэрта оказалась Трика? Опять чертовы аристократы. Она работала на кухне у одного из них, и он обрюхатил её, а затем вышвырнул из дома. Трика просто хотела прокормить ребёнка и была готова рискнуть собой. Это девочка, Амира, ей шесть. Она обожает зефир и мечтает о пони. Что мне ей сказать? А может, привести её сюда, и ты сама скажешь?
— Неважно, из какого я сословия, — повторила Рена, упрямо, как заклинание. — Я защищала друзей. И я бы пробовала спасти их снова и снова, сколько бы раз не понадобилось убить.
Последние слова как будто сказала не она, а кто-то другой. Рена знала, что это жестокие слова, и от них даже хотелось откреститься — она не такая, она — свет, она не отнимет чужую жизнь. Однако это произошло. Опять. Но уверенность, что надо защитить друзей, себя любой ценой — как и тогда, появилась внезапно и казалась сродни цветку, который случайно пробился через асфальт. Может, он и вырос напрасно, в неправильное время, в неправильном месте, но он точно был чем-то новым и важным.
— И это всё? — тонкие губы исказились в усмешке. — Ты даже не попытаешься оправдать себя? Хочешь, чтобы я сразу вынес приговор?
Выпрямившись, Рена как можно твёрже произнесла:
— Ты ведь и не ждёшь этих слов, ты сам всё решил. Любой бы так поступил, не зависимо, из какого он сословия и против кого борется. Когда речь идёт о жизни и смерти близких и себя, совесть умирает первой. Я — не свет, я знаю.
Голос дрожал, но слова показались необычно лёгкими, будто уже давно просились с языка. Да, она — не свет. И нечего проклинать себя за то, какой не получается быть. Лучше принять то, что есть, и может, тогда получится стать светом хотя бы для себя.
Рена повыше задрала подбородок и с вызовом посмотрела на Ризара. На его лице появилось презрение:
— Вы все одинаковые. Так легко находите себе оправдание и сразу бросаете обвинение в ответ.
— А ты его не заслуживаешь? Скажи, что сделаешь мир справедливее.
— Сделаю. Для своих людей сделаю.
— Вот и аристократы делают его справедливее для своих. Ты поменяешь сторону монеты с орла на решку и всё.
— Нет. Таких, как я, миллионы, а таких, как вы, сотни. Я хочу распилить эту монету и каждому дать по кусочку.
— И тогда аристократы станут нищими и угнетаемыми, а спустя десяток лет уже они начнут войну. Ты не сделаешь мир лучше — только для нескольких человек и лишь на время.
— Хорошо. Но хотя бы на время Кион встанет на колени перед всеми, кого так долго унижал, и они узнают, как это, просто жить, как люди, а не как грязь, — Ризар сделал паузу и поднялся. — Неважно, родилась ты в Норте или Кионе. Ты прогнила, как и все аристократы, хотя ты ещё пригодишься. Ты ведь сама сказала, что хочешь попробовать, поэтому я дам шанс.
Рена вздрогнула. Это была не та «возможная» история, которую она хотела прожить.
