— Сейф находится за левой картиной. На нём механический замок. Ты знаешь комбинацию, поэтому сейчас же достанешь шестьдесят тысяч линиров. Не переживай, больше я не возьму, а эту сумму верну.
Лицо матери побелело, на нём проступила неприкрытая злоба. Казалось, она вот-вот бросится, но женщина не двигалась.
— Откуда ты знаешь? — голос больше напоминал змеиное шипение.
— Я к вам наведался однажды. Орманд забрал мои деньги, поэтому я пошёл возвращать их. Ну и кое-что взял сверху. А хочешь немного цифр? Есть у меня друг, он поделился. У такого замка один миллион семьдесят три тысячи и сколько-то там вариантов. А чтобы подобрать верную комбинацию, может понадобиться две тысячи сорок два года с чем-то. Но тебе хватит минуты, ведь ты знаешь код. Открывай сейф.
— Как ты таким стал? — кионка скрестила руки.
— Без матери рос — а ведь именно они обычно рассказывают, что хорошо, а что плохо. Вот так и вышло. Сейф, — поторопил он.
— Ты же мой сын, ты не можешь так! — воскликнула она.
«Мой сын», — хотелось повторить. Да, правда? Нет, это не слова — пустые скорлупки.
— Могу, как видишь. Не испытывай моё терпение. Ты сама сказала, какой я. Поэтому вставай и открывай замок. Можешь покричать, авось твой дружок придёт. Проверим, кто стреляет точнее, хочешь?
Слова шли так легко — он хорошо знал игру. Но черт возьми, почему их приходилось говорить сейчас, матери? Не так ведь надо. Даже в самом проклятом городе на свете у родителей и детей должны быть другие отношения. Не были.
Медленно поднявшись, мать подошла к левому пейзажу, выгоревшему от солнца. Сняв картину, она встала спиной так, чтобы Найдер не видел углубления в стене. Послышалось несколько глухих щелчков, затем скрип петель и шелест отсчитываемых купюр.
— Может, дать больше? — злобно спросила мать.
— Нет, я с запасом попросил. Спасибо, — он взял пачку с купюрами по пять тысяч линиров — их пустили в оборот меньше года назад. Такая тонкая, что и не верилось, здесь — почти годовая зарплата обычного рабочего Тьянтала. И шанс сравнять силы с Ризаром, хотя бы чуть-чуть.
Найдер поднялся с места, не опуская револьвера.
— А теперь ты проводишь меня до двери, и я уйду. Пойдёшь впереди. Если выйдет Энгрин или кто-то из слуг, ты скажешь, что «сама выпроводишь оша», ясно? И не убирай своё пренебрежение с лица, а то будет подозрительно.
Скривив губы, мать вышла, Найдер, опустив револьвер, следом. Он не мог отвести взгляда от её затылка с чёрными, почти как у оша, волосами, и пальцы всё сильнее сжимались вокруг трости.
Ни на лестнице, ни в коридоре никого не было. Найдер замер на пороге и посмотрел кионке в глаза. С губ рвалось язвительное: «Спасибо, мама» — но он сказал. Ненужно. Бессмысленно. Это тоже не настоящие, стоящие слова — те же пустые скорлупки.
Он зашагал по саду, тяжело опираясь на трость. Хотелось стремительно пронестись по дорожке, скорее скрыться, но чертова нога опять подводила. Вдруг перед глазами что-то мелькнуло, затем грудь сдавило, локти оказались прижаты к туловищу, и Найдер рухнул, ударившись челюстью о садовую дорожку.
— Бери, — услышал он голос матери, затем его поволокли по земле.
Оша поднял голову, попытался выгнуться, но сильные руки тянули верёвку всё ближе, пока он не оказался у лестницы, перед матерью и Энгрином.
— Вот и всё, что мне дали оша, — она грустно улыбнулась.
Мать просто набросила на него аркан подобно тому, как в племени бросают его на шею лошадям и быкам. Лицо Найдера исказилось от обиды, от отчаяния, и он даже позволил Дайту схватить себя, но затем резко дёрнулся и плюнул ему в лицо.
— Чертов оша, — прошипел Энгрин, утираясь тыльной стороной запястья, и так стянул верёвку, что дыхание перехватило.
— Всё-таки мне пора забрать то, что должно быть моим, — сказала мать.
Мужчина толкнул его в дом, и всего на секунду, на какую-то чертову секунду, Найдер оказался перед ней и поймал её взгляд. Он был холодным, равнодушным — она смотрела на чужого человека.
— Попробуй, — прорычал оша, а затем упал на пол, и по рёбрам пришёлся крепкий удар ботинком.
Нет уж. Слабая попытка, слишком слабая.
Через светлые обои тянулся узор из тонких тёмных полос. Маленькая комната напоминала птичью клетку, и Рене казалось, что дверь этой клетки она закрыла сама.
Окна не было, нортийка не могла сказать, сколько времени прошло, как её оставили здесь — вроде бы. день или полтора. Из посетителей за это время был только вихрастый мальчишка, кинувшей ей буханку хлеба, как животному, и быстро убежавший.
А может, так и было? Рена отчётливо, в мельчайших деталях помнила, как голова Трики лопнула, будто кожура у переспевшего плода. И снова она видела серые мозги, кровь и что-то белёсое, и чувствовала запах горелого мяса. Как тогда, три с половиной года назад.
Разум пытался шептать, что она должна была попытаться защитить друзей, даже если и такой ценой, а совесть ехидно скалилась и напоминала о данном себе обещании. Обо всех обещаниях, несдержанных.
