Выпрямившись, Рена рукой пригладила пучок. Раз однажды обратил внимание, что она перестала носить волосы распущенными и начала одеваться в тёмное. Он тогда сказал верно: да, такими мелочами она старается откреститься от прошлого, от ордена. Но знания использовать продолжала, а значит, это было весьма лживое «открещивание».
— Дан Адван… — Мика икнула. — Его отчислили… — снова икнула и утёрла слёзы рукавом свободной хлопковой блузы. — Гильдия не любит об этом говорить — как же, молодой гений! Но это было. Ну прошу, дай мне снова видеть, я всё расскажу!
Мика провела ногтями по лицу, оставляя на коже красные следы. Рена посмотрела на неё свысока — сидя на холодном каменном полу, вся в слезах и соплях, помощница выглядела такой жалкой. И это она сделала с ней. Девушка раскрыла ладони и переплела пальцы, затем шагнула в сторону.
Мика с визгом прижала руки к лицу, отняла, уставилась на них, жадным взглядом заскользила по стенам, полу, потолку. Она остановилась на Рене и медленно отползла назад.
— Ты — чудовище, — выдавила девушка.
Рена сдержала дрожь. Мать всегда учила быть сдержанной: не смеяться, не отвлекаться, не кричать, даже голоса не повышать — знать так не ведёт себя. И девочка внимательно слушала её, но никак не могла понять смысла всего этого. Понимание пришло только с годами, а вместе с ним — умение. Но что сдерживай, что не сдерживай — слова правда умели делать больно и были хуже, чем любые таблетки, чем жестокие процедуры, чем наглые ощупывания врачей.
Когда Найдер выпрямлялся и поднимал окровавленную трость, ему говорили эти слова. Когда Раз с равнодушным лицом опускал нож или револьвер, он тоже слышал вслед эти слова. А ей они были сказаны впервые.
И, наверное, правильно.
— Да, — Рена не стала спорить. — Но чем быстрее ты мне скажешь всё, что знаешь, тем выше шанс, что зрение больше не исчезнет.
Мика поднялась, держась за стену, и начала рассказывать — нет, даже скорее выплевывать слова с ненавистью и презрением.
— Дана Адвана выгнали за то, что его заподозрили в изучении магии. Я однажды подслушала один разговор. Он сказал, что его брат владел магией. Вот он, видимо, и изучал её! Дана Адвана отчислили в восемнадцать, на четвёртом курсе. Всего год оставался до выпуска! И вот почти на три года он исчез. Никто так и не знает, где он был, точно не в Кионе. А потом вернулся, но что может учёный, которого отчислили и выгнали из гильдии? Говорят, он шёл на всё, чтобы найти себе покровителей, которые могли профинансировать его исследования. Ему помогали и дана Гершвал — та, вдова нортийского генерала, слышала? И дан Китубан, из торговцев, и дан Егорис, который возглавлял канцелярию… Ну ты понимаешь, что это были за покровители.
Рена покачала головой — то ли удивлённо, то ли осуждающе, то ли растерянно.
Лаэрт Адван. Впервые она услышала его имя ещё там, в больнице, от Раза. В его голосе мешались ненависть, обида и растерянность — наверное, тогда он сам не знал, чего хотел больше: мести, правды или просто забвения. Затем на три года это имя осталось в прошлом — оно слышалось на улицах, но от Раза — никогда. До вчерашнего дня, когда его голос зазвучал с неприкрытой ненавистью, глаза заблестели, а руки сами стали сжиматься в кулаки.
Лаэрт Адван. Раз вспоминал его как фанатика-учёного, который ради эксперимента смог пожертвовать сначала здоровьем брата, затем, видимо испугавшись последствий, его свободой. Среди кионцев имя Лаэрта произносили с уважением и связывали с самыми разными открытиями: от средств, поддерживающих красоту, до лекарств, способных победить самые ужасные болезни. Он был одновременно химиком, ботаником, врачом — самим магом, как шутили в городе.
А что оказывалось правдой? Безумный учёный — вот первый факт. Предатель и трус — вот второй. Лицемер и подонок — вот и третий.
Хотя Феб говорил, что у истории всегда две стороны. Но он просто не знал этой — в ней всё было однозначно.
— Что, не понимаешь? — на лице Мики появилась насмешливая улыбка, казалось, она уже забыла о недавнем страхе и бессилии. — Ну слышала же, что на сцену попадают через постель? Вот про учёных говорят также!
Рене показалось, что в голосе Мики слышалось удовольствие, словно ей нравилось обдумывать такие сплетни. Хотя это и сплетнями не было, наверное. Кион, провозгласивший себя городом прав и свобод, столицей наук и искусств, коверкал эти понятия, превращаясь в самый грязный и лицемерный мирок.
— Дальше, — поторопила Рена.
Мика снова метнула на неё взгляд, полный ненависти, и продолжила:
