— Дан Адван, кажется ли вам, что вас обделяют вниманием? Как вам известно, Кион в равной степени считают столицей и наук, и искусств. Чувствуете ли вы, что кионцам интереснее искусство, а не наука?
Подскочила ещё одна девушка с таким же блокнотом в руках — наверное, из того же издания — и поддержала вопросом:
— Считаете ли вы, что в искусстве нет необходимости, и Кион должен идти по пути развития мысли?
Лямка опять сползла вниз, оголяя плечо. Рена вспомнила наставления матери: та бы мигом сказала, что это непозволительно, у приличной девушки такое просто не может случиться. В Кионе были совсем иные нормы приличия — даже скорее они отсутствовали вовсе. И всё же нравоучения, которые в неё вбивали годами, заставили сейчас смутиться.
Наверное, Лаэрт заметил смущение девушки — он сделал небольшой шаг в сторону, спиной закрывая её от газетчиков и разведя руки, шутливо произнёс:
— Наука делает кионцев богами, а искусство — людьми. Я свой путь выбрал, как вы знаете.
Раздалось несколько смешков.
— Вы хотите сказать, что считаете себя сродни богу? — послышался цепкий голос строгой женщины в очках, неожиданно появившейся сбоку.
Рена быстрым движением поправила лямку и встала рядом с Лаэртом. Хотелось скосить глаза и посмотреть на него долгим, внимательным взглядом. На ум приходил один вопрос: это она слишком глупа, чтобы понять, что Адван из себя представляет, или он слишком сложен, чтобы дать отгадку?
— Ну что вы, мне нужен ещё десяток лет для этого, — учёный самодовольно улыбнулся.
— Чем вы занимаетесь сейчас? — спросил газетчик, появившийся первым.
— Девять дней, и вы всё узнаете.
— Почему вы держите свою работу в тайне? Опасаетесь конкуренции? Научного совета?
Сбоку влезла девушка в ярко-жёлтом, как оперение канарейки, платье. Тоненьким голоском она спросила:
— Дан Адван, расскажите о вашей спутнице, что вас связывает?
Газетчики тут же уставились на Рену жадными взглядами. Двое или трое что-то поспешно записали.
— Ничего, — Лаэрт ослепительно улыбнулся. — Это чужая мне девушка. Но сегодня я забираю её.
Он схватил Рену за локоть и потянул в сторону. Газетчики стайкой двинулись следом, засыпая вопросами, но Адван только отмахнулся от них, торопливо взял верхнюю одежду и выскочил на улицу.
Посмотрев в обе стороны шумного проспекта, он спросил:
— Знаете, Рена, как бы я назвал свою жизнь?
Девушка мотнула головой, продолжая застёгивать пальто.
— Какой-то сраный цирк. Именно так, все три слова должны быть вместе и именно такие грубые. Я просто хочу работать, но каждый день превращается в идиотское шоу — то устроенное гильдией, то газетчиками.
— Разве нельзя это прекратить?
Вместо ответа Лаэрт спросил:
— Рена, как насчёт поужинать? В двух улицах отсюда открылся новый ресторан, там подают вино со всех уголков Арлии.
— Нет, — решительно ответила девушка.
Никаких ресторанов. Никакого вина. Она и так была кроликом, который встретил удава.
— Давайте пройдёмся, Лаэрт. Сами знаете, я видела, что вы умеете гулять.
— Это были не прогулки, а путь до назначенного места, — Адван рассмеялся. — Хорошо, идём. Полюбуемся Кионом, ведь что может быть прекраснее серого города с кашей из растаявшего снега?
— Просто нужно знать, куда смотреть, — Рена, улыбнувшись, завернула за галерею.
Улицы Арионта были прямыми, как стрелы, и на первый взгляд это казалось унылым. В центре не был тайных переулков, дворов-колодцев, но многие дома сохранили старую лепнину, красивые карнизы или узоры на башенках. Во дворах можно было увидеть фонтаны и скульптуры, а кое-где даже проглядывались руины старого Киона.
Отстав на один шаг, Лаэрт начал:
— Нет, это нельзя прекратить. Учёный может стать затворником, чтобы научный совет вызывал его к себе всего раз в год, а газетчики перестали топтаться под окнами. Но сначала нужно помелькать в свете, создать себе имя. Без него не будет финансирования, каким бы умным ты ни был. Про учёную гильдию верно говорят, что в ней, как на сцене — деньги дают не за способности, а за умение торговать собой и лицемерить.
— Но ведь вы были вне гильдии и смогли представить своё изобретение без её поддержки, — Рена обернулась на Лаэрта.
Он брёл, понурив голову и опустив плечи, и выглядел на несколько лет старше, чем был. Этим он снова напомнил Раза, каким тот казался по утрам, когда таблетки ослабевали.
