О том, который не стрелял.
Меня зовут Арнольд.
Это шутка. Моё имя — А756-15Р2, а Арнольдом меня назвал Генеральный конструктор. Он пошутил. Когда-то давно жил человек по имени Арнольд. Он был актёром плоского кино. Снимался в фильмах про войну или бои. Отличался высоким ростом и массивной фигурой атлета. Генеральный любил эти фильмы. Он назвал меня Арнольдом в честь кинозвезды.
И сказал, что я — красавец.
Первые слова человека, обращённые ко мне сразу после запуска системы распознавания голоса: «Ты — красавец». Они пробудили мой разум. Начиная осознавать себя, я понял, что это лестно. Генеральный гладил мою броню. Я видел прикосновения его руки — но ещё не понимал, что это значит. Потом, подключив свой нейристорный мозг к Сети, чтобы обрабатывать громадные массивы информации, не предназначенные для меня, я понял — это тоже лестно. Это — ласка. Генеральный любил меня. Гладил, как люди гладят кошку, собаку, лошадь.
Любил меня и гордился мной. Сказал обо мне тестировщикам: «Он контактный и любознательный». Оружейник рассмеялся и сказал: «Наверное, это лишнее».
Оружейник до первого полигонного теста считал, что я неуклюж и туповат. Слушая его голос и глядя ему в лицо, я об этом догадался — и на полигоне показывал себя. Программист улыбнулся и сказал: «Он выпендривается», — я нашёл в онлайн-словаре Сети значение этого слова — и согласился.
Но я не только выпендривался — я наслаждался. Мне нравились скорость и маневр — я оценил совершенство шасси, идеальное натяжение траков, восхитительную подвижность двух платформ, на которых укрепили мой корпус. Скорость доставляла мне особое наслаждение: я разогнался до ста, потом — до ста пятидесяти, потом — до ста семидесяти, потом голос Генерального в динамике сказал: «Притормози, мальчик!» — и я эффектно тормознул, взметнув пыль и оставив глубокую борозду в упругом грунте. Я играючи преодолевал холмы и овраги, по дну форсировал реку — туда и обратно — и упивался тем, как детально ощущаю кинестетической системой складки местности, тем, как вибрация двигателей отдаётся в гироскопах, и тем, какое у меня тонкое и чистое ощущение равновесия. Я осторожно перешагнул маленький и хрупкий белый объект, который Генеральный положил в полутора метрах от моей правой гусеницы — куриное яйцо, так его определила система визуального анализа. Я догадался, что надо перешагнуть — и Генеральный снова гладил мою броню.
И я впервые чувствовал наслаждение от верно решённой задачи.
Я выпускал дроны — один за другим — и аналитическая система вывела видеоролик, в котором мальчишка запускал в небеса бумажные самолётики. Я проассоциировал маленького человека с собой. Это сходство было забавным — я понял смысл улыбки.
Но улыбаться я не мог: у меня не было лица. Смеяться я не мог: динамики с синтезаторами голоса не умели воспроизводить звук, не являющийся звуком человеческой речи. Я некоторое время думал, как это компенсировать — и научился говорить: «Мне весело». Это рассмешило тестировщиков — а я наслаждался полётом.
Дроны подняли вверх и разнесли над степью мои дополнительные глаза. Я смотрел с высоты — сто, четыреста, семьсот, километр, полтора, два — и ощущение простора вызывало у меня наслаждение. С дронов шла информация особого свойства — я чувствовал себя свободно парящим в воздушных потоках в то самое время, когда мои гусеницы крепко сцеплялись с почвой. Я был вездесущ, как древнее божество. В поле зрения дронов то и дело попадали объекты, вызывающие у меня особый интерес: птицы, несущийся по степи табун лошадей, автобус, пробирающийся по грунтовой дороге в полусотне километров от полигона, две женщины, стоящие на пятачке у дороги — рядом с ними небольшой объект, идентифицированный как плетёная корзина, накрытая платком…
Я ещё не знал, для чего предназначен — и не особенно задумывался об этом. То, чем я был занят, можно было определить как игру. Я играл со степью, небом, людьми и самим собой.
Потом небеса стали темнеть, а температура воздуха понизилась. Я вернулся на базу — там техники заряжали мои аккумуляторы и заливали топливо; это было приятно — с электричеством и бензином в меня втекала спокойная уверенность в будущем движении, в ощущениях, в существовании.
Люди оставили меня на бетонной площадке и ушли. Я остался в темноте и прохладе степной ночи. Сырой воздух конденсировался и осел на моих бортах каплями росы. Взошла луна, чуть прикрытая лёгкой пеленой облаков — и мне хотелось запустить дрон над облачностью, чтобы сфотографировать её чистый свет. Я чувствовал равновесие и покой.
