— Певица! Только не говори, что не слышал ее песен. Петрова — новая поп-дива, затмившая саму Засобину.
Боже, боже, боже… Только не подумайте, что я ревную! Я радуюсь ее успехам, но чем выше она забирается по этому Олимпу, тем больше теряет себя. В обществе непременно улыбается, строя из себя искушенную мужским внимание женщину, а едва гаснет свет, набирает меня, жалуясь, что мечтала совсем не об этом. И если честно, я очень боюсь, что когда-нибудь эти звонки прекратятся. Волнуюсь, что она так вживется в образ, что в конечном итоге навсегда позабудет о той девчонке, что куталась в безразмерные кардиганы, смущаясь пристального внимания Самсонова…
— Он сейчас нырнет носом в ее ложбинку, — шепчу Игорю, замерев у его плеча, и надуваю губы, когда муж смеется над моим видом. Недовольным видом, ведь прямо сейчас Таня зачем-то поправляет ворот пиджака Гошиного дяди, заставляя того густо покраснеть от такого проявления в его сторону.
— Образ у нее такой.
— И состояние души, — незаметно подошедший Слава, в отличие от всех заявившийся на праздник в простом пуловере и потертых джинсах, насмешливо приподнимает бровь, отчего я еще больше злюсь.
— Привыкай, Копчик, — явно дразнится Громов, заручившись поддержкой Лисицкого, — чтобы удерживать свою позицию сексуальной выскочки, ворвавшейся в шоу-бизнес, ей придется поправить не один воротник.
— Дураки, — шиплю, запрокидывая голову к потолку, и нацепив на лицо дежурную улыбку, бреду на кухню, где как раз запеклась индейка.
— Ты сегодня какая-то смурная, — Эвелина подкрадывается со спины, и я роняю прихватку от заставшего меня врасплох заявления.
Нагибаюсь, поднимая покоящуюся у женских ног салфетку, и выпрямляюсь, встречая холодный взгляд этой ледяной женщины. Всегда ледяной, даже в сорокоградусную жару.
— Вовсе нет. Просто немного нервничаю. Все-таки, это мой первый прием.
— Прием? — смеется, воруя с тарелки листик салата, и отправляет зелень в рот, потягивая носом ароматы домашней еды. Уверена, сама она и яичницы не пожарит. — Ты слишком утрируешь. Простые семейные посиделки.
Я стараюсь на нее не смотреть. Уверена, прямо сейчас она изучает кухонные шкафы, чему-то хмурится или…
— Брось, перестань переживать, — не на шутку пугает меня свекровь, внезапно схватившая мою руку. Заставляет взглянуть на себя и удивляет еще больше, впервые так открыто мне улыбаясь… А ведь кухня у меня темно-синяя, на деревенский манер… Где насмешки, колкие шуточки и заверения, что ее дизайнер вмиг все исправит, стоит мне только дать на это добро?
— Ты молодец. Знаю, что не всегда бываю милой, но что поделаешь, образ такой. Ледяная леди, — смеется, а я густо краснею, ведь именно такой я ее и считаю. — И нужно отдать тебе должное, здесь очень уютно. Немного простовато, но мой сын никогда не любил помпезности. Наверное, именно поэтому и сбежал из семейного гнезда. Помочь тебе с тарелками?
Меня хватает лишь на слабый кивок. Стою, продолжая удерживать нож, в то время как моя свекровь, на жутких шпильках носится от шкафа к шкафу. Наверное, ищет посуду…
— Над раковиной, — произношу как-то хрипло, и заставляю себя встряхнуться.
Быть может, мы не такие пропащие? Научимся секретничать, станем пить чай по пятницам после совместного шопинга?
— Прекрасно, — Эвелина поглаживает фарфор, второй раз похвалив меня не только за сегодняшний вечер, а за этот неполный год, что я ношу фамилию ее сына. — Красивая посуда моя страсть.
Как и дорогая обувь, дизайнерская одежда и украшения от лучших ювелирных домов… Впрочем, список можно продолжать до бесконечности.
— Раньше постоянно скупала всякие безделушки, но, думаю, ты заметила, когда жила в моем доме? А с недавних пор мне пришлось подужаться, — тяжко вздыхает, не слишком-то красиво разложив еду на первой тарелке. — Игорь не говорил, что урезал мое содержание?
— Нет, — качаю головой, удивляясь, что муж, вообще, занимается ее расходами. Она же заслуженная актриса! Разве на ее счетах не должны лежать миллионы?
— Не делится, значит. Этим он пошел в отца — слишком скрытный. В свое время я была так глупа, что согласилась на его условия о раздельном бюджете. Думала, что в независимости есть свои плюсы. А с его смертью обрекла себя на нечто худшее — довольствуюсь подачками ребенка, который обижен на меня за мою невнимательность, — мрачнеет на глазах, не отрывая взгляда от стены, и замолкает, о чем-то думая. — Не повторяй моей ошибки — откладывай на черный день, чтобы иметь хоть что-то если твоя жизнь полетит к чертям.
— Не понимаю, — я забываю об индейке, остывающей на плите, откладываю в сторону нож, больше не планируя ее резать, и теперь могу лишь гадать, какой смысл вкладывает в свои слова эта дама.
— Брось, не слушай меня, деточка, — касается моей похолодевшей руки, тепло улыбаясь. — Если мой брак не был счастливым, это вовсе не значит, что и тебя ожидает нечто подобное. И пусть Игорь как две капли воды похож на отца, материнское сердце хочет верить, что худшее ему не передалось.
— Худшее? Разве, вы не были счастливы?
