Из-за внезапной остановки колени Джека ударились о ее ноги. Мужчина с бананами шагнул с тротуара прямо перед носом их «Форда» и спокойно пересек дорогу.
– А за ним, – Си Си, казалось, уже надоело показывать им город, – Индия. Полная языческих богов и абсолютно непохожая на Хэмпшир.
Роза заметила, как ее глаза озорно сверкнули на них в зеркале заднего вида. Она смутилась и почувствовала, как бешено забилось ее сердце. Джек снова взял ее за руку.
//Пока не забыла, я должна записать, что случилось. Гай Гловер, подлый крысенок, устроил для меня ловушку. Он умолял меня побыть с ним, когда он встретится с родителями, которые ехали четыре дня на поезде из Ассама, где мистер Гловер владеет чайной плантацией. Учитывая состояние Гая (невероятно странное и непредсказуемое в последние дни: он говорил, что слышит голоса через радио, и нес разную прочую чушь; не спал, не мылся, весь провонял и пр.), мне показалось, что я должна это сделать. Еще хотела получить остаток денег, которые они должны были заплатить за мой проезд.
Фрэнк согласился побыть со мной и высказать, как доктор, свое профессиональное мнение насчет Гая (доктор Маккензи умыл руки и держался в стороне), на случай, если у меня возникнут осложнения, но в последнюю минуту он срочно понадобился в лазарете. Я осталась наедине с этими проблемами.
За десять минут до прихода родителей Гай начал курить сигареты одну за другой, а потом встал, вышел в коридор и ударился головой о стену. Когда я поспешила к нему, он заявил, к моему крайнему изумлению: «Я пытался любить тебя, но ты создавала для меня большие сложности». Я даже не нашлась, что ответить, и только сказала: «Гай, почему ты не сидишь и не пьешь чашку чая». Вот такой смешной у меня английский!
Потом, слава богу, они пришли. Мать, Гвен Гловер, серенькая, слезливая курица; мистер Г., краснолицый, шумный хвастун, немедленно пожал руку Гаю и похлопал его по плечу.
– Молодец, старик, наконец-то ты приехал сюда, – и пр., и пр. – Тут солнечно и жарко, правда? – Это он обратился ко мне. И: – Вы получили удовольствие от путешествия? – Удовольствие! Я бы назвала это как-нибудь иначе!
В первые пять-десять минут Гай играл роль блудного сына, вернувшегося под отчий кров, и играл неплохо, но когда мы стали собирать его вещи, Гай внезапно выбежал наружу, хлопнув дверью.
Пока Гая не было, я вручила его отцу два письма из школы. Мистер Гловер сунул их в карман со словами, что сейчас ему некогда их читать. Я подумала, что, может, он ничего не знал о воровстве, о результатах экзамена и пр.
Я попыталась рассказать им (торопливо и, из-за своего волнения, не очень внятно) про нервное напряжение у Гая во время поездки, как он находился под наблюдением доктора, а еще – мне показалось это оправданным – о том, как он бился на пароходе головой о релинг.
– Но это абсурд, – заявил мистер Гловер, краснея еще гуще. – Вы намекаете, что мой сын нездоров ментально?
– Да, я так считаю, – ответила я. Пожалуй, мне надо было бы промолчать.
Миссис Гловер заплакала и сказала что-то вроде:
– Я так и знала, что это произойдет, – и это было лишь делом времени.
– Заткнись, Гвен, – сказал ей мистер Гловер и повернулся ко мне: – Как вы смеете! – Вышел за дверь и привел Гая.
– Сядь на койку, Гай, – велел он.
Я поняла, что для него есть только черное и белое, оттенков он не различает и намерен немедленно разобраться с этой глупой историей.
– Мисс Холлоуэй утверждает, что на борту ты был замешан в какой-то драке. То ли ты ударил, то ли тебя ударили, в общем, что-то такое.
Гай, казалось, забыл все свои декларации о любви, которые произносил десять минут назад. Очень холодно посмотрел на меня и покачал головой.
– Она врет. И еще она пьяница и велела все записывать на ваш счет.
Как раз в этот ужасный момент вошел стюард Гая и принес еще одну пачку неоплаченных счетов из нашего бара. Мистер Г., с таким видом, как будто имел дело с мышиным ядом, разложил их на койке. (Миссис Г. к этому времени все еще всхлипывала и поправляла на себе платье.)
Мистер Г. достал блокнот и серебряный карандаш:
– Одна бутылка «Пуйи-Фюиссе», одна бутылка «Бом-де-Вениз»… – Когда он закончил, счет составил почти десять фунтов – мерзкий крысенок пил втихаря.
Голова мистера Г. раздулась от ярости, словно у африканской гадюки. Он обвинил меня в том, что я пьяница и безответственная лгунья. Если бы я не пила так много, я относилась бы более внимательно к чувствам мальчика, который, по не зависящим от них причинам, десять лет не видел своих родителей и, понятное дело, нервничал. В результате он не намерен платить мне оставшиеся деньги, и я должна радоваться, что он не передаст меня в руки полиции.
