Он был совершенно пьян и ему было холодно. У него стоял перед глазами образ этого лица, этих чудесных рук, этого тела, которое он обожал, и ему становилось тошно от того, что он больше ни-ког-да не прикоснется к этому телу, маленьким плечам, кудрявым локонам, к нежному, тёплому, совершенно не похожему на все другие…
Теперь хотелось лишь зарыться носом в любимые волосы, спрятаться, как в домике, и дышать.
Поэтому он закрыл глаза, завязывая на себе тесемки пушистой маски…
***
Листья яблони лезли к щекам и щекотно чесались.
Он оказался в далёком детстве.
Как это случилось, он сам не понял. Но вот же оно: он стоит в своём старом дворе, летом, уткнувшись носом в угол дома, в прохладный старый камень. Ему скучно. Ему надоело стоять — но надо досчитать. Надо до ста. Иначе нечестно будет.
Антоша скороговоркой шепчет цифры: один, два, три, четыре, десять, двадцать, тридцать, — под конец перепрыгивая через десятки, скорее бы, скорее… Наконец-то!
Он выскакивает из тенька, из-за угла дома, закрытого деревом.
И, прищурившись, начинает бродить по двору. Вокруг шелест. Летний ветер гуляет в листве берёзы, носятся машины, где-то далеко кричит кошка, шумит телевизор из окна соседей.
Все попрятались. Ванька, девочки, и дурачок Кирик, и большой Некит. Все где-то сидят… Антон внимательно прислушивается, ходит один во дворе. Вертит головой, всматривается в деревья. В кусты за гаражами, в заросли соседкиного огорода, и в козырёк подъезда. На него нашёл упрямый азарт. Он хочет искать, он — в
Ему шесть, и двор снова кажется бесконечным миром, в котором есть всё — и деревья, и заборы, и гаражи, и старая убитая площадка, и огород — прячься, бегай, залезай, живи, где хочешь. Это пьяное чувство всесвободы и вместе с тем — ограниченности.
И, как и на любой пьянке, наступает момент, когда все приелось и осточертело, и больше некуда смотреть и идти. Он обошел все места и не нашел ничего. Во дворе повисли тишина и пустота.
Он изжарился на солнце и страшно устал. Все это было похоже на скверный розыгрыш: он прошел этот дворовый круг раз двести, и ни-ко-го здесь не было. Антон стоял один посреди деревьев, битых бордюров и сломанной мебели. Он, как параноик, чувствовал кожей невидимые взгляды кого-то, кто попрятался по углам, его накрывало отчаяние, и хотелось пить.
Что-то скрипнуло за спиной, со стороны мусорки.
Рыжий тоскливо обернулся и пошел на звук. Даже если кто-то так глупо спалился, ему уже давно расхотелось искать. Но ноги бессмысленно довели его до сломанного шкафа, лежавшего за баком, переступили через крапиву и битый кирпич и встали перед оранжевыми дверьми. Из шкафа воняло. Тот, кто там сидел, — болван, и наверняка уже задохнулся.
Впрочем, ему было всё равно. На него свалилось глубокое, как океан, безразличие. Он стоял перед этой дверью, и готов был её открыть, и пусть даже там — смерть его, ему уже давно, давно всё равно…
Только холод чуточку пробегает по спине. Сковывает горло. Так, наверное, чуется в последний момент тяжесть гильотинного железа на шее.
Вдруг он понимает, что ему не шесть, а пятнадцать, и ни лета, ни двора нет, и что он жутко пьян.
Пальцы сами собой касаются двери.
Снова повторился странный ритуал с исчезновением людей, и снова Яшу накрыло всеобщее желание спрятаться. Впрочем, на этот раз он не сильно поддавался панике.
Он лёгкой походкой прошёл к той самой комнате с множеством шкафов и без труда нашёл вчерашнее место. Не слишком близко к двери, не слишком от неё далеко. Конечно, гораздо лучше было бы, как Кира, залезть куда-нибудь под потолок, но лазить он был не мастак, да и не хотелось в случае неудачной попытки упасть и загреметь на весь дом. Поэтому он решил снова пересидеть-перележать под шкафом. На сей раз он захватил подушку, и когда вскоре часы отметили начало игры, Яша удобно полулежал за прикрытой дверцей и чувствовал себя прекрасно.
Эта ночь, как и вчерашняя, была тихой и спокойной. Но в то же время, из-за дневных ли часов, из-за чего-то другого ли, не покидало ощущение глубокой, ужасной неправильности всего происходящего. Десятков людей, прячущихся по ночам, как дети, и действительно боящихся вылезти из укрытия. Судорожного дневного существования. Складывалось впечатление, что все жители в этом доме по-настоящему живут только ночью, и ждут только ночи, а тогда… Ничего не происходит. Они просто сидят и лежат, как статуи. Немые стражники для пустоты. И ничего не случается?
Яша отогнал от себя эти мысли, навевающие жуткий сюр, и закрыл глаза. Прятаться так прятаться. День на удивление сильно вымотал его, и теперь, мягко устроившись в своём счастливом шкафу, он с наслаждением закрылся — и дверьми, и в голове — от всего, что могло прийти извне. И уснул.
***
Он проснулся внезапно, просто открыл глаза и сел, в первые секунды сам не понимая, что произошло. Произошёл шум. Шумело в ушах — прислушавшись, он понял, что это бешено стучит сердце, стук летит по шкафу, отражается от стенок, и снова летит. Бьёт так сильно, что сердце начинает болеть. Это он заметил в первое мгновение.
