И тогда он злился еще сильнее и принимался искать еще внимательнее.
Странное это было дело: в человечке накопилось столько злобы, что она уже не умещалась в нем. Ее было так много, что он трещал по швам. И этот маленький человечек почему-то решил свою злобу раздавать и дарить ее другим. Он, наверное, подумал, что это они, другие, виноваты. Или, может, человечек решил, что злоба его — это что-то хорошее, и ей надо делиться. И что боль и обман — это тоже очень, очень хорошо.
Он стал раздавать, расплескивать, разрезать направо и налево свои страшные подарки. Вот и превратился в чертика с кривыми когтями и волчьей головой.
А подарки вовсе никому не понравились. И тогда все мальчики и девочки, которых обидел человечек, собрались вместе и решили его проучить. Они стали играть с ним в прятки. Чудились ему, дразнили из-за угла, ставил подножки и кусались. А потом, когда волк совсем запутался и озверел, они вылезли и окружили его.
Все, кого он обидел и обманул, все, кем он так и не стал, хотя мог бы стать, и все пустые, у кого он столько всего украл — они все нашли человечка.
И начали его есть.
За то, что он был недобрым. За то, что у них были родители, братья и сестры.
Вот так человечку стало очень, очень больно.
Словно в сказке проживал он эту ночь. Страшной, доброй, нескладной истории, вроде тех, что любил рассказывать Гримм.
Только это была не сказка.
Это его руки убивают,
Это его руки — поднимали покрывала и открывали шкафы. Это тело изгибалось и залезало под кровати, и вытаскивало оттуда плачущее, брыкающееся существо, нервно тратило секунды, спрашивая чужим голосом. Почти не дожидаясь ответа. Ему просто не терпелось убить.
И это было до того несложно и банально, что даже сказочнику Гримму стало бы страшно рассказывать такую историю. А волк, горевший заживо, не знал, чего он желает больше — найти Гримма или не найти…
Может, он надеялся, что сказочник и ему сыграет добрую песню и успокоит его злобу. Но человечек был настолько скучный и злой, что сказочник не хотел ему играть. Поэтому он всю ночь бродил по бесконечному дому. Его жрали. Он драл горло от боли и играл в прятки. Один.
И он проигрывал.
***
Человек, называвший себя Мортимером, упал на колени и закрыл лицо руками. Пальцы тщетно попытались пролезть сквозь маску — к настоящему носу, впадинкам, скулам, но волчья морда прилипла намертво, и он трогал её наугад, представляя, что чувствует прикосновения своей собственной кожей. Тело заклинило после долгого изнуряющего бега, и спина болела от вечных изворотов и нагибаний под столы, заглядываний в шкафы… Где-то на своих руках, словно они тоже были в маске, он чувствовал, высыхает невидимая кровь.
Ну, вот оно — и всё. Нет больше игроков, и нет Мортимера. За окном светлело, в комнату забирался рассвет, и когда внутренние часы отметили 4:20 утра, он почувствовал себя куклой, выставленной на аукционе в свете софитов. Вот он, смотрите на него. Подходите, трогайте, считайте зубы во рту. Ничего он вам уже не сделает.
Странная это была ночь, подумал он. Грозная, мучительная — и вместе с тем он так долго ждал её… Так боялся снова вспомнить, перечитать свои старые, пропахшие смертью, переписки, переслушать судорожные ночные звонки, окунуться в липкий мир игры и опустошения… И пусть он пережил сегодняшнюю ночь за всех, кого переломал, пусть они гнались за ним и издевались над ним часы напролет, пусть он истёк их кровью, проиграл. Но ему стало немножечко светлее и легче.
Осторожно, будто он боялся что-то разбудить, отнял руки от лица и нащупал на затылке веревочные завязки. Он не видел, что там сплелось с чем, какой узел сплел он в начале ночи в темноте, но как-то смутно, наугад, начал развязывать. Получалось плохо, узел был тугой и крошечный, всё никак не подцеплялся ногтем, но потихоньку, наощупь — поддался.
Маска, словно ждавшая этого, в медленном, кружащем танце, начала падать на пол. Красная, вспотевшая кожа с облегчением вдохнула утренний свет. И когда маска наконец упала, не стало Мортимера.
Яша ещё мгновение поглядел на неё, всё еще стоя на коленях. И расплакался.
Всё было как обычно.
В коридорах — пыльно, в комнатах — шумно от всеобщих посиделок и завываний под гитару. В кухне с самого утра пили рыжий мальчик и новенький, открывая друг другу души и стуча стаканами о стол. Под столом ютилась Ёжик и потихоньку развязывала им шнурки на ботинках. Они не замечали.
Кто-то залезал под самый потолок, загораживался хламом и коробками и кричал: «Ну че? Не видно?» И ещё не знал, что предательский скрип от переминания затекших ног выдаст его этой же ночью. Пестрые пластырями приклеивали на стену окурки, делая из них крест. Где-то бренчали струнами и пели: "Танцуй, танцуй!". Гримм лежал на кровати с Кирой Пятницей, лениво слушал, и раздумывал о чём-то своём.
