— Ни пакетика не осталось. — Йерек разводит руками и улыбается, обнажая желтые зубы.
— Лжет, — всхлипывает за моей спиной девушка.
Я вздрагиваю от неожиданности и оборачиваюсь: как она тут оказалась?
Продавец тоже ее видит и морщится. Нехотя хватает с полки слева от прилавка мешочек из белоснежной ткани и вытаскивает из него другой, крошечный, перевязанный черной лентой.
— Побиралась? — спрашивает он с презрением. — Сдохла бы уже, чего тянуть-то? Не будешь же всю жизнь попрошайничать.
Отвечать ему нет смысла: он уверен в своей правоте, а у мне не хочется портить себе настроение. Спрашивать цену у него я тоже не стану, обращаюсь к незнакомке.
— Сколько стоит?
— Три, — выдыхает она и неуверенно добавляет: — Серебряных.
Огромная сумма. Треть месячной платы простого работяги, и даже для моих накоплений это существенная потеря.
Я вытаскиваю девять золотых монет, кладу их одну на другую на стойку и двигаю ближе к Йереку. Он шумно сглатывает, глаза расширяются, брови лезут на лоб. Моя новая знакомая, кажется, даже не дышит.
Йерек отсчитывает маленькие мешочки: пять, десять, двадцать… За еще десятью он ныряет под стойку и выкладывает и их.
Все происходит в напряженной тишине: я жду, когда смогу уйти, Йерек будто ошалел от счастья, а девушка не верит, что кто-то с улицы, кого она видит впервые в жизни, отдал за ее жизнь столько денег.
Мне чуть-чуть жаль расставаться с золотом, да и эта девушка мне никто. Может быть, она вообще возьмет порошки и завтра продаст их кому-нибудь? Будет радоваться, что облапошила дурочку.
Но я отчетливо помню каждый свой день, проведенный в борьбе за право просто жить, и то, как тяжело мне было одной, и не могу поступить по-другому. Если она меня обманула, то пусть это остается на ее совести, мне все равно. Зато я во много раз лучше всех тех, кто отворачивался от меня, когда я просила помощи. Я тогда обещала себе, что никогда ни с кем не поступлю так же.
Мы выходим из лавки, а Йерек тут же запирает за нами дверь. Ему больше незачем работать ночами: денег хватит надолго.
— Меня Ланой звать, — шепчет девушка. Она протягивает мне руку, второй крепко прижимает к себе мешочек с порошками. Опомнившись, прячет его под плащ, чтобы не промок. — Я — Лана, — повторяет она и взглядом ищет на моем лице ответ: почему я так потратилась?
— Аяна. — Я пожимаю ее пальцы. Холодные, словно сосульки. — Тебе есть куда идти?
— Я живу недалеко, вон там. — Она кивает на арку под домом, за которым сразу начинается тайга. — А ты откуда? Я провожу тебя, можно? На улицах безопасно, но вдруг что… Я поблагодарить тебя хочу. — Лана стискивает зубы, чтобы подбородок дрожал не так сильно. — Не знаю, что ты попросишь взамен, да и ладно. Хоть что проси! Мне этих лекарств… Того, что ты купила, надолго хватит.
Я улыбаюсь и тоже едва сдерживаю слезы. Столько искренности в словах Ланы и благодарности в ее глазах, что у меня щемит сердце.
— Я только что приехала, — говорю я. — Мне ночевать негде, и может ты пустишь меня к себе на одну ночь?
Лана растерянно кивает и спрашивает:
— И все?..
— Все.
Об ужине я не заикаюсь: непохоже, чтобы она могла накормить меня чем-то сытным. Худющая, едва стоит на ногах, да и урчание ее живота подсказывает, что и сама Лана не прочь поесть.
Живет она в просторной комнате на чердаке двухэтажного многоквартирного дома, стоящего вплотную к кедрам. Комната чистая и уютная, даже теплая — у стены большой очаг, который сейчас, впрочем, потушен, но рядом лежит охапка дров. Здесь же стоят два простеньких кресла, накрытых вязаными покрывалами.
Через все три окна открывается очаровательный вид на тайгу, в форточку доносится шум дождя: он хлещет по крыше, по листьям, по дороге.
Лана вешает плащ на крючок у двери, оставляет мешочек с порошками на столике, бережно поправляет его и разувается. Я тоже скидываю сапоги и жду, пока Лана выпьет разведенный в кружке воды порошок.
— Прости, пожалуйста, — оправдывается она, — я должна была выпить лекарство еще утром, так что…
— Незачем извиняться.
Я с любопытством разглядываю комнату: кухонная зона в углу, там полно утвари, навесные шкафчики и тумбы, таз вместо раковины. Стол и два стула с высокими спинками: стулья выбиваются из общей картины, они слишком громоздкие и будто бы очень дорогие. Обитые потертым бархатом, с золотистыми заклепками, резными деревянными подлокотниками.
Под одним из окон широкая кровать под балдахином: сама кровать простенькая и хлипкая, а вот балдахин, наверное, покупался вместе со стульями. Или не покупался, а был принесен с мусорки возле дома какого-нибудь богача. Вторая кровать узкая и притулилась в углу, рядом с ней громоздкий шкаф с зеркалом.
На полу от стены до стены толстый ковер, настолько старый, что в некоторых местах протерт до дыр.
Лана включает верхние лампы, и полумрак рассеивается теплым светом.
— Поесть ничего нет, но есть продукты и я могу что-нибудь приготовить, — говорит она, суетясь на кухне. — Яичницу, например?
Мой живот отзывается голодным урчанием, но я вижу, как тяжело Лане стоять, и мотаю головой.
— Я сама сделаю, посиди.
— Но ты… Хорошо.