— Не думай об этом слишком много. У нас с Аллой были простые и понятные договоренности, которые мы расторгли после последнего совещания, когда Лизе перекрыли доступ к женскому общежитию.
— Вы как будто о контракте каком-то говорите! Расторгли… почему расторгли? Из-за меня расторгли? А… Алла Дмитриевна знает… ну о… как это сказать, о нас с вами… тобой… что ли.
Он не рассмеялся ее бессвязному бормотанию, а принялся терпеливо отвечать по порядку.
— Скажем, у нас с Аллой были определенные правила, мы определили их два года назад, сразу после моего тридцатилетия. Не изменять друг другу, не афишировать наши отношения, не портить друг другу репутацию. Маш, все это закончилось, потому что мы серьезно поспорили из-за того, что я слишком волнуюсь за твою безопасность. Чрезмерно, по мнению Аллы.
— Так вы поссорились или расстались? — въедливо уточнила она, потому что любила во всем точность.
— Расторгли договоренности, — упрямо повторил он. Дымову явно было некомфортно говорить с одной женщиной про другую…
Тут Маша прониклась сама собой: она впервые подумала о себе как о женщине, а не девочке, и это — ого! Ну круто же.
Потеревшись носом о его плечо, она тихонько улыбнулась.
— Сколько времени?
Дымов повернул к себе запястье с часами.
— Половина шестого.
Как много она успела за сегодняшний день, с ума сойти.
Дав себе еще пару часов перед возвращение в общежитие, Маша продолжила свои расспросы.
— А какие договоренности будут у нас с тобой?
— Полагаю, — расслабленно ответил он, — что я уволюсь после летней сессии. В середине года менять преподавателя будет для Аллы слишком хлопотно, не хотелось бы подставлять ее. Как думаешь, продержимся мы без разоблачений до июля?
— До июля, — блаженно протянула Маша. Вот бы сейчас оказаться там, миновав опасный январь. А потом до нее дошло, и она подпрыгнула, резко села, заметалась, запоздало прикрывая голую грудь, схватила с пола водолазку Дымова, прижала к себе, поймала его весело-заинтересованный взгляд, разозлилась на свою незрелость и демонстративно опустила руки.
— В смысле вы… ты уволишься? Как это?
— Ну ты же не думаешь, что мы будем скрываться еще три с половиной года. Это нечестно ни для тебя, ни для меня.
— Нельзя! — воскликнула Маша. — Ты — Циркуль, твое место за кафедрой!
— В этом мире полно других вузов, да и вообще… Ты же знаешь, что преподавание вовсе не мечта всей моей жизни.
— О, — только и выдохнула она. Это решение вдруг показалось ей ужасно романтичным: пожертвовать своими размеренными буднями, зарплатой, общагой, работой — ради нее, Маши. Однако и этот пункт требовал разъяснений.
— Значит, — настойчиво и строго спросила она, — я важнее твоей карьеры?
Дымов тоже сел и отвел растрепанные волосы с ее лица. У него было странное выражение — серьезное, смущенное и насмешливое одновременно.
— Такая девочка, — произнес он едва не растеряно. — Маш, я чувствую себя рядом с тобой едва не растлителем.
— Мне девятнадцать, — быстро возразила она, будто он мог забыть.
— Знаю, — Дымов обнял ее, — просто… Так страшно тебя подвести. В твоем возрасте все так сильно ранит, любое неосторожное слово. Ты нравишься мне, Маш, так сильно, что я на полном серьезе переживал, что застряну для тебя в образе Лизы, что ты так и будешь воспринимать меня, как свою подружку.
— Но из тебя и правда получилась хорошая подружка, — хихикнула она, воспряв от этого «нравишься». Что было, конечно, хуже «безумно влюблен», но определенно лучше «приятно провели время».
— Ты храбрая, умная и честная, — продолжил он. — Мне кажется, я захотел тебя сразу, как только ты с таким самодовольным видом оттарабанила ответ на риторический вопрос про ямб и хорей.
— Да не риторическим он был!
— Я прожил много лет, гадая, как все у нас будет, но тебя не было слишком долго. Когда ты наконец появилась, я сказал себе: ну нет, я не стану тем самым преподом, который спит со своей студенткой. Это слишком банально и пошло. Что же, пришло время признать: я банальный пошляк и есть. Возможно, когда ты станешь старше, опытнее, то осудишь меня. Я и сам, признаться, не в восторге от собственных решений. Но все эти твои пижамы, и то, как ты хватаешься за меня, когда взволнована и напугана, и как ты справляешься со всеми бедами, и то, как ты мыслишь, и… помнишь, ты заплетала мне косы? Наверное, в тот момент я и понял, что никуда уже не денусь.
Маше совсем не понравились обреченные нотки в его голосе — можно подумать, она смерть с косой, которая выросла на его пути. Все эти переживания не были ей близки — она выросла с мамой, уверенной, что нет ничего важнее любви. Условности, искусственные ограничения общества, табуированность секса, ханжество и осуждения, — все это, по мнению известной свахи, было раздутым злом. «Люди всегда все усложняют, — говорила она, — чтобы ограничить других, но в итоге ограничивают только самих себя».
Но в то же время и льстило, что Дымову пришлось преодолеть некоторые внутренние запреты, чтобы приблизиться к Маше.
И хотя она свои чувства приняла куда легче и, возможно, раньше, ей все же захотелось его утешить.