– Судя по тому, что он говорил до сих пор, не много бы сказал, – резко отвечает Пенелопа. – Он, похоже, не очень умен.
Клитемнестра бросается на нее, готовая впиться ногтями в лицо. Семела небрежным движением высовывает вперед ногу, и царица спотыкается. Пенелопа отшатывается, не подхватывает сестру. Клитемнестра падает, ударяется сначала левой рукой и лежит на полу, царапая наглую землю, шипя, как раненая гадюка.
Пенелопа кивает Семеле.
– Нужно ли тебе что-нибудь, моя подруга?
Семела пожимает плечами.
– Тогда я пойду. Как обычно, спасибо тебе за гостеприимство.
Она поворачивается и уходит, а Клитемнестра рычит на полу.
Луна скрыта тьмой в тот вечер, когда случается из ряда вон выходящее происшествие.
Начинается все с шепота.
Леанира шепнула свою тайну на ухо Андремону.
– Я докажу тебе, – ахнула она, когда он сжал ее пальцами. – Я докажу, что люблю тебя. Слушай. Слушай.
Андремон услышал правду, укусил ее за шею и прошипел:
– Если ты врешь…
– Я не вру. Я люблю тебя. Я выбираю тебя.
Они раскачивались вместе в темноте, а на следующую ночь он смотрел, куда она сказала, и потом снова, и на третью ночь понял, что это правда, прижал ее к себе и прошептал:
– Когда я стану царем, вознесу тебя над всеми другими женщинами, и Пенелопа будет прислуживать тебе.
Она отвернулась от него, чтобы он не видел, что отразилось в ее глазах, когда он произнес это.
Андремон потом шепнул Эвримаху. Будет лучше, подумал он, если источником этой новости станет другой жених; лучше ему не высовываться.
Эвримах в жизни не умел хранить тайн, поэтому он выболтал ее Антиною, сказав, что слышал это от Меланты, которая любит его за то, что он такой великолепный любовник.
Антиной пропустил мимо ушей вторую часть сообщения, а первую нашептал отцу, и Эвпейт взъярился и потребовал, чтобы Антиной еще понаблюдал и удостоверился, что это правда, и, когда Антиной понаблюдал и удостоверился, Эвпейт вскричал: «Ах она гарпия!» – так громко, что соседи высунулись из своих дверей и спросили у его рабов, что происходит.
И вот наконец в ночь, когда луна спрятала свой лик, Эвпейт и Антиной входят в зал, где идет своим чередом вечерний пир, и кричат:
– Где эта царица?!
Все замолкают. Телемах, Орест и Электра сидят дальше всех от двери, и Электра застывает, будто думает, что речь про ту царицу, о которой думает она, про ту единственную, что имеет значение, – а потом со вздохом вспоминает, что у нее за спиной сидит еще одна царица, Пенелопа, которая терпеливо ткет, пока женихи ужинают.
– Где эта так называемая царица Итаки?! – на всякий случай, если кто не понял, добавляет Эвпейт, и тогда замолкают уже все женихи. Амфином тревожно ерзает; Кенамон сидит неподвижный и серый: если и была в нем какая-то веселость, когда он прибыл на Итаку, то давно растворилась в череде ночей, полных шумного одиночества, пепла и крови.
Все смотрят на Пенелопу, и она наконец встает, сложив перед собой руки, такая маленькая и такая, кажется, смиренная; а потом она открывает рот, и ее голос хлыстом свищет по залу.
– Как смеешь ты нарушать священные границы этого пира?
Эос выскальзывает из тени за спиной Пенелопы, бежит по галереям дворца, созывает служанок и верных воинов: «Собирайтесь, собирайтесь. – Они все прильнут ушами к дверям. – Где Урания? Готовьте лодку, найдите Приену, бегом!»
Эвпейт не видит, как убегает служанка. Никто не видит.
Леанира вжимается в угол, не выпуская кувшин с вином. Автоноя оглядывает зал, стоя в дверях кухни, пряча за спиной мясницкий нож. Она знает, что если будет драка, то служанки погибнут, – но она заставит отплатить за это кровью.
Старик решительной походкой пересекает зал и останавливается в нескольких шагах от Пенелопы, не глядя на детей Агамемнона и сына Одиссея. Горячее пламя ярости теперь превратилось в его сердце в раскаленный уголь: он не даст ему испепелить себя, а вместо того будет им испепелять других, этот хитрый итакиец.
– Лгунья, – бросает он ей. – Предательница. Ты смеешь взывать к законам гостеприимства, когда сама нарушаешь их каждый день и каждую ночь, когда порочишь имя своего мужа и честь его трона?
По комнате пробегает ропот, все глядят друг на друга, глаза прыгают с одного на другого. Они не вооружены, но думают: «Так-так-так, может, сейчас все выяснится, и мы узнаем, что она спала с этим женихом или, возможно, с тем, что она уже выбрала того, кто станет царем, и тогда будет плохо, тогда случится свалка». Те, кто поумнее, начинают оглядываться, присматривая, что бы применить как оружие, какой бы стол или сиденье швырнуть в противника. Те, кто умнее всех, смотрят на дверь. Лучше выскочить и потом вернуться с копьями; в конце концов, ведь именно те, кто остался в живых, потом говорят поэтам, как петь их песни.
– Ты обвиняешь меня в коварстве? – рычит Пенелопа. – Входишь в мой дом и при гостях очерняешь мою честь? Клянусь богами, будь я мужчиной, то убила бы тебя, кем бы ты ни был. Лишь моя женская скромность удерживает меня.
