Пенелопа стоит на пристани и не машет им вслед рукой. Ни барабаны, ни трубы не отмечают убытия нового царя Греции и тела его матери, но горожане все равно приходят посмотреть им вслед и погалдеть, и этот шум всякий волен истолковать как хочет.
Электра поднимается на борт последней. Она стоит перед Пенелопой на пристани. Она хочет сказать: «Спасибо, прощай, я была рада познакомиться с тобой». Ни одно из этих слов не кажется подходящим, так что она просто сжимает руки Пенелопы в своих, как будто они собираются вместе молиться, и наклоняет голову, и ниже царица Микен никогда никому не поклонится; и убегает, прежде чем все станет еще более неловко.
Царице Итаки все это кажется бесцеремонно резким обрывом их общей истории.
Ей кажется, что многое осталось невысказанным, а невысказанное, по ее опыту, часто растет опухолью на молчащем языке, а потом превращается в поток слов, когда уже слишком поздно. Пенелопе кажется неправдоподобным, даже невероятным, что это дело закончено. Если она прикроет глаза, ей чудится, что она слышит скрежет когтей по камню, смех из глубин земли, ощущает ледяное прикосновение зимы, хоть солнце и светит вовсю.
Ничего не закончилось, думает она с ясностью и силой, которые потрясают ее саму, будто на нее снизошло некое божественное откровение. Медон стоит рядом с Пенелопой и смотрит, как корабли поднимают паруса.
– Ну что ж, – говорит он наконец, – одну жуткую смерть предотвратили.
– Думаешь? Наверно, ты прав.
– Конечно. В Микенах будет царем Орест, наш преданный союзник, который ни больше ни меньше как в долгу у народа Итаки за то, что помогли ему поймать его мать-убийцу. Это здорово. Очень здорово. Ты купила себе передышку.
– Да?
– Я знаю, что она была твоей сестрой. Клитемнестра. Ты, наверно… вероятно, ты… – Медон делает неопределенный жест, надеясь, что помахивание пальцами отразит идею о женских переживаниях и ему не придется мучиться, описывая эти переживания словами.
– Она была женщиной, которая не уступала мужчине в своем несовершенстве и в своем уме, – вздыхает Пенелопа. – И всегда говорила, что я крякаю, как утка.
Медону кажется, что Пенелопа сейчас ведет речь о чем-то большем, нежели просто орнитологическое наблюдение, но он опять-таки не уверен, что хочет в этом разбираться, а потому перемещает беседу на более знакомую ему территорию.
– Впрочем, у нас вскорости намечается еще одна жуткая смерть, если помнишь.
– Что? А, разбойники Андремона. Месть, кровь и все такое. – У нее усталый голос, он подрагивает, как покрывало, что укутывает ее лицо, закрывая от взгляда мужчин.
– А ты… ты уже знаешь, что будешь делать?
– М? Что буду делать? Да, я знаю, что буду делать. Просто… не вижу конца. Я не вижу этому конца. Ничему этому.
Медон не знает, как это понимать. Будь она его дочерью – настоящей дочерью, – он бы обнял ее и сказал: «Все будет хорошо, вот увидишь, все будет хорошо».
Вместо этого он кивает непонятно чему, глядит на море, смотрит на уходящие корабли Ореста и Электры, прищелкивает языком и говорит:
– Похоже, вечером будет дождь.
Вечером идет дождь.
Некоторые вещи, похоже, конца не имеют.
– Меланта, иди сюда, грудастая ты чаровница…
– Еще вина нам! Феба, еще вина!
– А где Леанира? Что-то я давно ее не видел…
Пир течет дальше, с мясом и вином, рыбой и травами, набранными в летних полях. В углу не стоит ткацкий станок, но вокруг Пенелопы теперь щит, состоящий из Автонои и еще двух способных к музыке служанок, и звуки, извлекаемые ими, стеной отделяют ее от зала. Андремон не смотрит на нее, не грозит ей взглядом, не хмурится, не стоит рядом, не прихорашивается, а тихо сидит в углу, и не спрашивает про Леаниру, и не вопрошает, куда она делась.
Во дворе, где мальчики Пейсенора почти бросили учиться военному делу, Телемах поднимает щит, поражает копьем воздух, делает шаг, разворачивается, выпускает кишки невидимому врагу, другому пронзает сердце. Подходит Кенамон, говорит:
– Двигаешься уже лучше.
Но Телемах не отзывается – похоже, не видит египтянина, не отвечает ему, так что через некоторое время чужеземец опускает голову, и возвращается на свой холм, и сидит там в одиночестве, устало глядя на море.
В лесу над храмом Артемиды, где уже два месяца ночную тишину разрывает звон мечей и пение тетивы, – там тихо! В круг костров входит фигура, вносит корзину, испачканную чем-то липким. Это Семела, она восклицает: «А вот и пироги!» – и все женщины, воинственные женщины Итаки, последний рубеж обороны этого последнего рубежа Греции, сбегаются к ней с криками: «Это мне, это мне, этот кусок мне!»
Приена воздевает руки.
– Мы еще не закончили! – кричит она женщинам в спины, но Теодора кладет ей руку на плечо.
– Иногда, – говорит она, – даже воинам хочется меда.
Тут Приене приходит в голову, что она совсем позабыла, что должна ненавидеть греков, и на миг она очень злится на себя за это упущение, а потом подходит Анаит с пальцами, измазанными липким золотом, и робко произносит:
– Хочешь?
