Внутри пещеры движется огонек, из глубины поднимается факел. Охранники выпрямляются; три лазутчика пригибаются ниже и видят, как, держа в руке факел, с груботканым куском ткани на спине, из темноты появляется Автоноя. Она кивает стражникам, потом уверенными шагами поднимается по другой тропинке, ведущей вверх от ручья. Мешок у нее на спине бугрится, тянет вниз своим весом, иногда побрякивает металлом более звонким, чем олово.
Три наблюдателя увидели достаточно. Все вместе они уходят в ночь.
Андремон в эту ночь не занимается любовью с Леанирой. Они ложатся вместе в постель в комнате Минты – он освободил ее для их свидания, – Андремон стаскивает с ее груди хитон и вкладывает ей в губы большой палец, но обнаруживает, что слишком занят другим. Он ворочается, его обуревают мысли, и, как ни старается, она не может отвлечь или успокоить его. Он говорит:
– Когда я стану царем, все узнают, что это настоящий остров. Настоящий остров, который заслуживает уважения. Когда я стану царем…
Леанира говорит, обхватив рукой дырявый камешек у него на шее:
– Спи, любимый, спи, тебе надо поспать.
Он отмахивается.
– Когда я стану царем, царицу накажут за то, как она обошлась с тобой. Она будет сидеть у себя в комнате и есть тогда, когда ей скажут, и говорить тогда, когда ей позволят, и носить то, что я ей велю, и обреет голову.
Леанира отодвигается от него, подтягивает колени к подбородку, складывает руки на груди, а Андремон смотрит в золотую грезу ночи.
А луна чертит свой круг.
Она становится толстой, серебряная луна, и вот три корабля скользят по водам Посейдона к Итаке.
Я вижу Артемиду: она вышагивает по краю воды, с луком в руке, одетая лишь в пояс и колчан.
– Ты всегда ходишь голая? – возмущаюсь я.
Она останавливается, в замешательстве смотрит на меня, потом на себя: похоже, не понимает вопроса.
– У меня же колчан, – отвечает она, медленно выговаривая слова: а то вдруг я такая старая и глупая, что не пойму. Я закатываю глаза, но поворачиваюсь и смотрю туда же, куда и она, – на море.
– Плывут, – говорит она и почти хихикает. – Мужчины на кораблях, воины, плывут сюда!
Она проводит пальцами по изгибу лука, вскидывает его, прицеливается, отправляет невидимую стрелу, радостно скачет на месте, а потом вновь начинает вышагивать.
– Почему они так долго? – ноет она. – Мне скучно!
Артемида однажды убила лучшего друга стрелой, посланной за горизонт. Ее обманом заставил это сделать брат: ему не понравилась даже платоническая дружба сестры с мужчиной. С тех пор она чуть – совсем чуть – осторожнее относительно того, куда отправляет свои стрелы.
– Ты могла бы поохотиться, например. Чтобы развлечься, – предлагаю я.
Она качает головой.
– Хорошая охотница умеет терпеливо ждать свою жертву.
– Ты только что сказала, что тебе скучно.
– Обычно моя добыча ходит по земле! Царственно выходит из тени, раздув ноздри, чувствуя в воздухе присутствие богини! Возбуждение от погони, поединок разумов, хитрость, сила тела и ума – вот что такое настоящее ожидание! А не вот это… стоять и ждать лодку.
Она снова подпрыгивает, а потом возмущенно говорит:
– Смертные просто ужасны! Как с ними вообще удается что-то сделать?!
И наконец, под толстой луной, исчерканной бегущими облаками, я нахожу Афину на том холме, где иногда сидит Кенамон, она смотрит на остров так, как будто бы она сам Зевс. Я опускаюсь на землю рядом с ней, легкая, как звездный свет, и на миг чувствую себя рядом с ней почти довольной. Она позволяет мне постоять рядом, потом говорит:
– Я, конечно же, буду сражаться.
Я смотрю на нее, приподняв бровь.
– Скрытно, – вздыхает она, глядя на мое выражение лица. – Я притворюсь смертной и убью не больше, чем мне положено по справедливости. Никто не заметит.
– Ну, если ты убьешь не больше, чем тебе положено по справедливости…
– Будет правильно, – говорит она, – чтобы у Одиссея было царство, куда он может вернуться. Когда я впервые поймала тебя в моем краю, была не рада твоему присутствию. Но теперь вижу, что в твоих действиях есть кое-какая польза. Что есть польза в твоем присутствии здесь, покровительница цариц.
– Падчерица, когда-нибудь ты научишься благодарить меня.
– Я очень сильно в этом сомневаюсь, старуха мать. Но с тактической точки зрения я согласна, что твоя склонность к тайнам, лукавству и хитрости в данном случае очень подходит под мои цели. Это урок, который я усвоила.
– А мы ведь могли бы быть подругами, – задумчиво говорю я.
– Подругами? Дружба не остановит битву. Дружба не объединяет царства. Дружба – лишь невесомая бабочка, она зависит от политических перемен, богатства урожая и движения небес. Смертные создают дружбу, чтобы дать себе обманчивое ощущение безопасности и чувство собственной важности. Мы боги. Мы должны быть выше таких мелочей.
Я вздыхаю, и мой вздох крутится вокруг нас, колышет высокую траву, танцует, как пыльца на ветру.
– Ну что ж, тогда нам придется оставаться родственницами.
– Какая неприятная мысль, – замечает она без горечи и сожаления.
– О да.
– Эта связь, пожалуй, еще нелепее дружбы.
– Я с тобой полностью согласна.
